– Вы имеете в виду ограбление? – переспросила она.
– Ну, я бы так это не называл. Мы просто собрали все, что могли из кабинета, чтобы его труды не достались другим людям, из одной политической партии, оплачивавшей его последние эксперименты! Конечно, нам надо было все быстро отыскать, поэтому и беспорядок за собой оставили… Вы извините!
Дарья Ивановна вспомнила перепуганную насмерть старушку, работавшую много лет у Эдуарда в аптеке.
– Да, кстати, аптеку это мы у вас купили! – тут в голосе у блондина прозвучала гордость. И гордость, вполне понятная Дарье Ивановне. Ведь получила она за аптеку раза в два больше, чем ожидала!
– У меня к вам еще одна просьба! – продолжил Никита Львович. – У вашего мужа дома, должно быть, остался архив. Записные книжки, дневники, переписка. Вы не могли бы все это передать клубу, чтобы мы просмотрели и продолжили его изыскания в области фармацевтики. Мы еще планируем здесь сделать его маленький музей. Тоже закрытого типа, только для своих.
Дарья Ивановна кивнула.
Никита Львович поднялся из-за стола. Провел Дарью Ивановну до двери. Уже на пороге пожал ей руку.
– Мы вам позвоним завтра, – пообещал он. – Точнее – уже сегодня! Всего доброго!
Дарья Ивановна возвращалась домой с совершенно новым чувством. Ей вдруг понравилась ночная улица. Она не ощущала ни капельки страха перед спящим городом. Наоборот, он ей теперь казался собственным дремлющим младенцем. Она чувствовала нежность, ей хотелось погладить, обнять его, этот милый и большой свернувшийся калачиком город.
И вдруг где-то рядом, может, в одном из ближайших дворов, прозвучал резкий и звонкий кошачий крик. Дарья Ивановна остановилась. Замерла. Услышала еще какой-то шум, но уже не такой громкий. А потом снова наступила тишина – приветливая и совершенно не напряженная. И Дарья Ивановна продолжила свой путь, думая по дороге об Эдике, своем муже, с нежностью и печалью.
118
Город Борисполь. Улица 9 Мая
Рано утром, выглянув в окно и умывшись лицом в солнечных лучах, Валя разбудила мужа.
– Давай одеяло поменяем, – предложила она радостным, бодрым голосом.
– Чего? – не понял спросонок Дима.
– Весна уже. Надо ватное одеяло прятать, достанем верблюжье!
– Так оно ж у тебя в нафталине.
– А мы его до вечера во дворе повесим – выветрится!
Дима пожал плечами, но с кровати поднялся.
Они вдвоем подровняли расстеленное ватное одеяло. Валя рассыпала на нем прошлогодние каштаны, после чего они сложили одеяло вчетверо, а потом еще вдвое, и засунули в большой белый полотняный мешок. Валя впихнула мешок в шкаф, а оттуда другой, туго завязанный веревкой, мешок достала.
Верблюжье одеяло они вытащили из мешка во дворе, чтобы в доме лишних запахов не было. Там же, во дворе, и повесили его на веревке, натянутой между козырьком над порогом и старой яблоней.
Валя на завтрак вареной колбасы нажарила. Один кусок Мурику в миску положила. Чай она не допила, потому что на часы посмотрела. Побежала на маршрутку. Пешком бы она точно на работу опоздала.
Дима после чая сделал себе растворимый кофе. Полистал последний номер «Авизо», взглядом наткнулся на обведенное им ручкой объявление о наборе священнослужителей. Вспомнил об отце Онуфрии. Подумал: взяли его туда на работу или нет? Хотел было позвонить, да лень помешала. Слишком уж уютно ему сиделось сейчас за кухонным столиком прямо под солнечным лучом. И думалось ему так легко и приятно, и даже не важно было, о чем думать.
Задумался он о будущем переезде в Саратов. Посмотрел ехидно на «кухонного» Мурика, который лежит себе под батареей и духом не ведает, что скоро его сладкая жизнь к концу подойдет! Не может он знать, что не нужны украинские коты в России – там своих хватает. Тогда вот, перед отъездом, посмотрит Дима ему в глаза! Дом будет продан, новые хозяева Мурика на улицу выставят, а они, старые хозяева, его с собой в светлое будущее не возьмут. И даже не потому, что не хотят, а потому, что нельзя!
Подумал Дима и о своем погибшем Мурике. Подумал с легкой грустью и с благодарностью. Вот это был зверь – преданный, умный, смелый! Не то что этот подбатарейный тюфяк!
Насидевшись под солнечными лучами, решил Дима пройтись к киоску и газет купить. По дороге – в пельменную зайти и пятьдесят граммов выпить. Он, конечно, мог бы и дома выпить. И не пятьдесят, а все сто. Но это некультурно. А в пельменной – другое дело. Ты на виду, с людьми здороваешься, на вопросы отвечаешь. А платишь за пятьдесят грамм – сущие копейки! Может, разговорится он там сегодня с пельменщиком, сообщит ему по секрету о будущем отъезде. Пожалеет тогда пельменщик, что теряет он своих постоянных клиентов. Наверняка пожалеет. Будь Дима на его месте – точно бы пожалел!