— Что? — Валманн не знал, проявить ему снисходительность или обижаться.
— Я больше ничего не могу сказать, Юнфинн.
— Ну хорошо… — Между ними снова возникла отчужденность. В его тоне сквозили скепсис и сомнение.
— Мне не хочется втягивать тебя пока в это дело.
— Мне кажется, ты все время жалуешься на то, что я уже достаточно в него втянут.
— Да, но не в мое расследование!
— Да я вовсе и не собирался вмешиваться в… — Анита молчала. — Но мне кажется, что ты могла бы сказать мне… во всяком случае, когда затронута такая важная тема, как…
— Клаус?
Стоило Аните сменить тон, и он снова стал понимающим и сочувствующим. На минуту Валманн не мог решить, что же лучше.
— Да. Ведь это вопрос жизни или смерти!
— Я не знаю, Юнфинн… — Она опять застыла, как будто перед прыжком, и опять вошла в форму. А затем сказала: — Я не знаю, можно ли полагаться на твое здравомыслие именно в этом случае. Когда речь идет о Клаусе. О том, что тебя мучает с мальчишеских времен…
Это уж слишком, подумал Валманн. Меня вовсе ничего не мучает «с мальчишеских времен». Я совершенно забыл обо всем этом, ни разу даже не вспомнил, пока не случилось это несчастье с его родителями!
— Я просто попытался быть с тобой откровенным… — Ему захотелось как-то возразить ей, спокойно и уравновешенно, но он вдруг вспомнил свою патетическую пьяную болтовню той сумасбродной ночью, и его слова прозвучали как зов о помощи, который был заглушен криками мальчишек, проезжавших мимо на велосипедах.
— Пора домой, — произнесла Анита, схватила грабли и начала грести ветки, которые они состригли с кустов.
Валманн взял себя в руки:
— Ну иди. Я сам доделаю. — Он выдавил из себя улыбку и подумал, что она, наверное, так же как и он, чувствует потребность побыть немного наедине.
Анита ничего не возразила.
— Приходи к фильму, — крикнула она с террасы, — без четверти десять.
Валманн не отвечал и продолжал работать граблями. Птицы щебетали, перелетая с одного куста на другой, планируя вниз с печных труб и телефонных столбов. Был уже вечер, но тишина пока еще не наступила. Громко переговариваясь, появились снова мальчишки на велосипедах. Как это обычно бывает с подростками, они дурачились и обгоняли друг друга. В удивительном, словно осязаемом свете майского вечера садовый пейзаж поражал почти что неестественным богатством деталей. За живой изгородью виднелась белая полоса дороги. Велосипедисты проехали, но их голоса еще доносились издалека. И в этот момент Валманн совершенно ясно, яснее, чем желал бы, вспомнил себя в этом возрасте, мальчишкой, которому тоже хотелось перекричать остальных. Он стоял за подстриженной живой изгородью и вспоминал, как сильно ему хотелось задавать тон, предводительствовать, хотя бы на момент привлечь всеобщее внимание и получить всеобщее признание. Он вспомнил тот вечер на Троицу, когда он разыграл свою козырную карту. Все ребята собрались на даче у Франка Свеннинга, где даже кухня была более современной, чем городская квартира Юнфинна. Как обычно, им были созданы все условия: напитки, баня, а после бани купанье в сугробе, который еще оставался на северном склоне. Потом все сидели в доме у камина, слегка расталкивая друг друга, чтобы оказаться поближе к теплу. В тот момент, когда Клаус Хаммерсенг, известный растяпа, потерял равновесие и, выскользнув из шерстяного одеяла, которым обернулся после бани, полуголый упал на колени двум мальчишкам, Валманн произнес свою фатальную реплику: «Осторожнее с Хаммерсенгом, ребята, он гомик!»
И, не довольствуясь вознаграждением в форме всеобщего крика и ликования, да еще и красной от смущения физиономией Клауса, он продолжал: «Вы что, мне не верите? Он приставал ко мне сегодня, пытался поцеловать меня в щеку!» И, отвернувшись от искаженного лица Клауса, он еще громче расхохотался, чтобы вновь услышать, как нарастает вокруг громкий смех остальных, как бы поощряя его остроумие и делая его центром внимания. Он продолжал смеяться, пока не обнаружил, что смеется только он один. Он почувствовал, как что-то чужеродное и зловещее проникло в веселую атмосферу дачного домика, что-то такое, в чем никто не хотел дать себе отчет, они продолжала смешивать новые напитки, хотя их руки дрожали, причем дрожали не от холода.
Время близилось к полуночи, когда Франк Свеннинг, Ханс Людер и еще один здоровый парень по имени Гауте Саген подошли к его кровати и шепотом разбудили его. Они, очевидно, остались сидеть у камина, после того как остальные ушли спать, и изрядно выпили. Речь их была бессвязной, они глупо хихикали, но в то же время были агрессивно настроены и, раззадоривая друг друга, шептали, что теперь-то они доберутся до этого гомика. И Юнфинну, доносчику и зачинщику всего этого, никак нельзя было отвертеться от участия в этом.