– Если мы и стали мошенниками, то случайно, – кривя душой, сказал я. – А этот немец – прожженный жулик. На нем клейма негде ставить.
– Всего несколько минут вы видели человека и уже определили всю его жизнь. Я имел дело с ним, и он всегда выполнял свои обязательства. И на этот раз, ручаюсь, что мы получим свою долю.
– Возможно, получим и попадем в тюрьму.
– За что? Перевозка картины, даже поддельной, вовсе не преступление. Одного я не выношу в людях, Дуглас, и должен прямо сказать вам это в лицо – не выношу трусости. Если хотите знать, немец сказал правду. К вашему сведению, профессор Миссурийского университета Граймс, это действительно подлинная картина Тинторетто.
– Так вот, перевозку картины, даже поддельной, вы не считаете преступлением. А что скажете об участии в продаже украденной картины Тинторетто?
– Откуда вы знаете, что она украдена? – сердито спросил Фабиан.
– Чувствую. И вы, наверное, тоже.
– Мне это неизвестно.
– Вы спросили его об этом?
– Конечно, нет. Меня это не касается. Так же, как и вас. Мы не станем отвечать за то, чего не знаем. Но раз вы решили отойти от этого дела, что ж, как хотите. А я позвоню ему и скажу, что завтра утром заеду и заберу картину.
– Если вы сделаете это, – спокойно возразил я, – я сообщу полиции, чтобы она на месте преступления забрала вас вместе с этим любителем живописи.
У Фабиана отвалилась челюсть.
– Вы, надеюсь, шутите?
– Нисколько. Все, что делал я с тех пор, как взял деньги у мертвеца, было законным или почти законным. Включая и то, что мы вместе предпринимали. Если я и преступник, то, во всяком случае, не рецидивист. Если когда-нибудь меня и обвинят в чем-нибудь, то лишь в уклонении от уплаты налогов. А на это никто не посмотрит как на серьезное преступление. И я вовсе не намерен сесть в тюрьму за какие-нибудь темные дела. Зарубите это себе на носу.
– Но если я докажу вам, что картина не украдена…
– Вы не сможете доказать и отлично знаете это. Фабиан досадливо вздохнул и запустил мотор.
– Я все же позвоню Штюбелю и скажу, что приеду к нему в десять утра, – заявил он.
– Тогда полиция приедет за вами.
– А, не верю я вам, – отмахнулся Фабиан.
– Поверьте мне, Майлс. Я твердо решил. По дороге мы больше не разговаривали. Когда приехали в отель, Фабиан пошел звонить по телефону, а я зашел в бар, не сомневаясь, что он присоединится ко мне. Я выпил уже второй стаканчик виски, когда Фабиан вошел в бар. Он выглядел более сосредоточенным, чем когда-либо. Сев рядом со мной у стойки бара, он крикнул бармену:
– Бутылку «Моэт и Шандон». И два бокала. – Он молча ждал, пока бармен нальет нам шампанское, затем поднял свой бокал и повернулся ко мне. – За нашу дружбу, – широко улыбнулся он. – А мне так и не пришлось поговорить с немцем.
– Очень хорошо, – кивнул я. – Я еще не звонил в полицию.
– Говорил я лишь со старухой, что живет у него, – продолжал Фабиан. – Плача, она рассказала мне, что минут через десять после нашего ухода явилась полиция и забрала ее хозяина вместе с картиной Тинторетто. Оказалось, что полтора года назад она была украдена из одной частной коллекции. – Фабиан громко рассмеялся. – Как видите, у меня были достаточно веские основания, чтобы привезти вас в Лугано, дорогой профессор Граймс.
Мы чокнулись, и Фабиан опять так зычно захохотал, что на него с любопытством стали оборачиваться другие посетители бара.
16
Покончив с делами в Лугано, на следующее утро мы сели в свой темно-синий «ягуар» и покатили в Гштаад. На сей раз за рулем сидел я, наслаждаясь легким ходом машины, которая, словно птица, неслась под ярким солнцем между заснеженными горными вершинами и бесчисленными холмами, раскинувшимися вдоль шоссе Цюрих – Берн. Фабиан пристроился на соседнем сиденье и мурлыкал под нос какую-то мелодию из концерта Брамса, на который водил меня несколько дней назад. Время от времени Фабиан ни с того ни с сего фыркал, как кот. Вспомнил, должно быть, незадачливого герра Штюбеля. Или представлял, каково тому приходится в тюрьме Лугано.
Мы миновали несколько чистеньких, ухоженных городков с опрятными улочками, геометрически правильные прямоугольники полей, богатые крестьянские угодья с огромными хозяйственными постройками, напоминавшими о земледельческих традициях края, уходящих корнями в далекое прошлое. Благодатная, процветающая земля, прославляющая трудолюбивого человека. Идиллический пасторальный пейзаж, чудесная мирная картина – невозможно было представить здесь марширующие армии, толпы беженцев – любая повседневная суета казалась тут неуместной. Господи, подумал я, знай эти порой попадающиеся нам полицейские, которые вежливо указывали направление движения на перекрестках, что за парочка сидит в новеньком синем «ягуаре», нас бы давно уже арестовали и выставили через ближайшую границу.
Дышалось мне легко и свободно. Здесь, в дороге, руки у Фабиана были связаны, так что, по меньшей мере, один день я был спокоен за наши деньги и не ощущал лихорадочного беспокойства, тревожной нервозности и состояния, когда меня бросало то в жар, то в холод всякий раз, как Фабиан оказывался поблизости от телефона-автомата или какого-нибудь банка. Этим утром я воздержался от приема сельтерской и уже предвкушал, какой аппетит нагуляю к обеду. А Фабиан, как водится, знал в Берне прекрасный ресторанчик и посулил угостить чем-то особенным.
Как обычно, от плавного уверенного хода машины я ощущал, как в моей мошонке разливается приятное тепло, и перебирал в памяти самые захватывающие мгновения ночи, проведенные с Лили во Флоренции, а также предвкушал встречу с Юнис, вспоминал ее прелестные веснушки, тихий голосок, нежную шею и викторианскую грудь. Будь она рядом со мной в данную минуту вместо Фабиана, я не сомневаюсь, что мы съехали бы с дороги и завернули в одну из прелестных бревенчатых гостиниц с названием вроде «Львы и олени» или «Отель трех королей», где сняли бы номер на день. Ладно, утешал я себя, тише едешь – дальше будешь, и сильнее надавил на педаль акселератора.
Посматривая на заснеженные вершины холмов по сторонам от дороги, я поймал себя на том, что уже опять не прочь встать на лыжи. Беготня по Цюриху и непривычное общение с банкирами и юристами настолько приелись мне, что свежий горный воздух и яркое солнце манили и притягивали как магнит.
– Вам приходилось кататься на лыжах в Гштааде? – поинтересовался Фабиан. Должно быть, заснеженные холмы вызвали у него те же мысли, что и у меня.
– Нет, – ответил я. – Я катался только в двух местах: в Вермонте и в Сан-Морице. Но я слышал, что в Гштааде трассы не очень сложные.
– Но шею сломать там вполне можно, – усмехнулся Фабиан. – Как, впрочем, и везде.
– А как катаются наши сестренки?
– О, как все англичанки. Рвутся на склон, как на штурм вражеской крепости… – Фабиан вдруг фыркнул себе под нос. – Придется вам попотеть. Это вам не миссис Слоун.
– Не напоминайте мне о ней, – взмолился я.
– Что, не выгорело? – лукаво спросил он.
– В какой-то мере да.
– Я недоумевал, зачем вы с ней связались. Сразу было видно, что она вам не пара.
– Так и есть, – честно ответил я. – Кстати, это все из-за вас.
– Почему? – изумился Фабиан.
– Я посчитал, что Слоун – это вы!
– Что?
– Я думал, что он украл мой чемодан, – пояснил я. Потом рассказал про коричневые ботинки и темно-красный шерстяной галстук.
– Бедняга, – посочувствовал Фабиан. – Вы потратили на миссис Слоун целую неделю такой короткой жизни. Я и впрямь теперь ощущаю свою вину. Она засовывала язычок вам за ухо?
– Случалось, – признался я.
– Мне пришлось терпеть это три ночи. В прошлом году. А как вам удалось выяснить, что Слоун тут ни при чем?
– Если не возражаете, я пока об этом умолчу. Припомнив жуткий миг разоблачения, когда Слоун застал меня в своем номере с этим дурацким гипсом на ноге и с его ботинком в руках, я решил, что эта кошмарная история должна умереть вместе со мной. А как он вышвырнул в окно мой ботинок и часы, подаренные миссис Слоун. Брр… Я зябко поежился.