— Пятьсот тысяч лир, — быстро и уверенно произнес старик.
— Пятьсот тысяч? Гм! — Цена звучала ошеломляюще. Я все время путался в переводе итальянских денег на другую валюту. — А сколько это будет в долларах? — поинтересовался я. (Тоже мне турист, усмехнулся я в душе.) — Около восьмисот долларов, — уныло ответил старик. — А при сегодняшнем совсем смехотворном курсе обмена и того меньше.
За каждый заказанный костюм я уплатил по двести пятьдесят долларов, но разве они принесут мне столько радости, сколько покупка первой в жизни картины?
— Вы возьмете чек швейцарского банка?
— Конечно, — ответил старик. — Выписывайте его на имя Пьетро Бонелли. Выставка закроется, через две недели. Мы доставим вам картину, если пожелаете.
— Нет, я захвачу ее с собой. — Мне хотелось поскорее обладать своим сокровищем.
— Тогда надо внести задаток.
Мы договорились о задатке в двадцать тысяч лир (больше у меня не было при себе), я сообщил свое имя и выписал чек. Все это время молодой человек сидел в углу, не поднимая головы, уткнувшись в свой журнал.
— Желаете познакомиться с художником? — под коней, спросил старик.
— Если это удобно.
— Вполне. Анжело! — воскликнул старик. — Мистер Граймс, собиратель ваших работ, хочет познакомиться с вами.
Молодой человек оторвался от журнала, взглянул на меня и улыбнулся. Улыбка делала его еще моложе, особенно выделялись тогда его прекрасные белые зубы и блестящие темные глаза с грустным, как у итальянского ребенка, взором. Поднявшись, он сказал:
— Пойдемте, мистер Граймс, в кафе и побеседуем, отметив это событие.
Когда мы выходили, старик прикрепил первую табличку «продано» на картине, выставленной в окне.
Анжело привел меня в кафе на углу, где мы заказали кофе.
— Вы американец, не так ли? — спросил я.
— Слоеный пирожок.
— И давно уже здесь?
— Около пяти лет.
— Значит, выставленные картины созданы более пяти лет назад?
Он рассмеялся:
— Нет, они все новые. Созданы памятью и воображением. Я рисовал их от чувства одиночества и тоски. И мне как будто удалось передать в них подлинное дуновение, вы не находите?
— Я бы согласился с этим.
— А когда вернусь в Америку, буду рисовать Италию. Подобно многим художникам, и у меня своя теория. Она заключается в том, что надо уйти из дома, чтобы издалека понять, каков твой дом. Вы думаете, что я чокнутый?
— Нет. Во всяком случае, судя по вашим работам.
— Они вам нравятся?
— Очень.
— Это хорошо. — Он улыбнулся. — Анжело Квин дал простор своим чувствам. Я помешан на родной земле. Держитесь за эти картины. Рано или поздно они будут стоить целое состояние. Вот увидите.
— Я собираюсь оставить их у себя, — сказал я. — И вовсе не из-за денег.
— Спасибо, — он прихлебнул кофе из чашечки. — Даже только ради такого кофе стоило пожить в Италии.
— Почему вас зовут Анжело?
— Моя мать итальянка. Отец привез ее в Америку. Отец был провинциальный журналист, часто менял работу, и они мотались по всяким захолустным городишкам. Вот я и изобразил места, где жила наша семья. А вы и в самом деле собираете картины? Или Бонелли просто так ляпнул?
— Нет, — ответил я. — Откровенно говоря, я впервые в жизни приобрел картину.
— Боже всемогущий! — воскликнул Квин. — Так вы только что лишились девственности. Что же, вкус у вас хороший, хотя мне, должно быть, не стоило так говорить. Я закажу вам еще кофе, вы принесли мне удачу.
На следующий день я принес Бонелли чек и потом добрых полчаса любовался на купленные мной картины. Бонелли пообещал, что картины дождутся моего возвращения, даже если я опоздаю к закрытию выставки.
Во всяком творчестве должно быть жизненное устремление, думал я, уезжая в пятницу из Рима в Пор-то-Эрколе. И я решил, что первое посещение вечного города было успешным, по-настоящему обогатив меня.
22
В отеле «Пеликано» было свободно, мне отвели светлую просторную комнату, из окон открывался чудесный вид на море. Попросив девушку в конторе позвонить домой Квадрочелли, я узнал, что его ожидают завтра утром. На всякий случай я предупредил, что все время буду в отеле.
На следующее утро, после игры в теннис с пожилыми англичанами, я сидел на террасе, когда появилась девушка из конторы вместе с небольшого роста смуглым мужчиной, на котором были поношенные плисовые штаны и темно-синий матросский свитер. Это оказался dottore Квадрочелли.