Когда мы миновали Риверхед, я заговорил:
— Хирург сказал, что на груди у Майлса огромный шрам, который тянется до живота. Говорит, похоже на ранение шрапнелью. Вы что-нибудь знаете об этом? Я спросил Майлса, но он умолчал.
— Да, я тоже видела шрам, — сказала Лили. — В первую же ночь, которую мы провели вместе. Фабиан очень стыдился его. Он ведь так заботится о своем теле. Поэтому он никогда не плавает и вечно ходит в рубашке с галстуком. Я его особенно не расспрашивала, но однажды он сам рассказал. Он был летчиком-истребителем… Впрочем, вы, должно быть, это знаете?
— Нет.
Лили затянулась сигаретой и улыбнулась.
— Просто удивительно, по какому принципу он решает, кому что говорить, мой милый Майлс. Так вот, он был летчик-истребитель. И, должно быть, настоящий ас. От знакомых американцев я узнала, что он награжден почти всеми мыслимыми медалями. — Она чуть усмехнулась. — Зимой сорок четвертого их отправили во Францию. Операция, по его словам, была просто убийственная, да еще в штормовую погоду. Как бы то ни было, его и его лучшего друга сбили над Па-де-Кале. Друг погиб. Майлс попал в плен к немцам. Его пытали. Вот откуда шрам. Когда союзники взяли госпиталь, где он находился, Фабиан весил всего сотню фунтов. Можете себе представить?
Она молча докурила сигарету. Потом сказала:
— Теперь вы, наверно, понимаете, почему он вел такой образ жизни?
— Частично, — ответил я.
Некоторое время мы ехали молча. Потом Лили спросила:
— У вас как будто были дела с ним, не так ли?
— Да, были.
— Вы помните, что я предупреждала вас относительно его денежных расчетов?
— Помню.
— И он обманывал вас?
— Немного.
Она рассмеялась сдавленным смехом.
— Меня тоже обманывал. Дорогой старый друг Майлс. Его не назовешь честным человеком, но он всегда был праздничным. И дарил радость другим. Я, конечно, не берусь судить, но, быть может, это важнее всего. — Она закурила новую сигарету. — Горько подумать, что его не будет с нами.
— Будем все же надеяться.
— Ничего другого не остается.
Потом мы ехали молча, пока не остановились у здания больницы.
— Мне хотелось бы побыть с ним вдвоем, — сказала Лили, выходя из машины.
— Конечно, — согласился я. — Я завезу ваши вещи в отель. Затем буду у себя дома, если понадоблюсь.
Поцеловав ее в щеку, я смотрел ей вслед. Неторопливо и уверенно вошла она в больницу в своем нарядном коричневом пальто.
Уже темнело, когда я подъехал к дому. Перед ним стоял какой-то незнакомый мне автомобиль. Опять репортеры, с отвращением подумал я, шагая по дорожке к дому. Машины Эвелин не было, и я догадался, что это нянька впустила кого-то в дом. Отперев своим ключом входную дверь, я увидел мужчину, сидевшего в гостиной и читавшего газету.
Когда я вошел, он поднялся.
— Мистер Граймс? — вопросительно обратился он.
— Да.
— Я позволил себе войти к вам и дождаться вашего прихода, — вежливо сказал он Это был худощавый, предупредительный на вид человек с рыжеватыми волосами. На нем был хорошо сшитый темно-серый летний костюм и белая рубашка с черным галстуком. На репортера он совсем не походил.
— Моя фамилия Вэнс — представился он. — Я адвокат и прибыл по поручению своего клиента. Получить обратно сто тысяч долларов.
Я подошел к серванту, достал бутылку виски и налил себе.
— Хотите шотландского? — спросил я.
— Нет, благодарю.
Со стаканчиком виски я сел в кресло. Вэнс продолжал стоять. Опрятный, невысокий, совсем не угрожающего вида мужчина.
— Меня давно интересовало, когда же вы наконец придете.
— Это отняло некоторое время, — пояснил он. Голос у него был сухой, негромкий, поучительный. И почти сразу же становилось скучно слушать его. — Найти вас было нелегко. К счастью, — он потряс газетой, — вы вдруг засияли здесь героем.
— Это только так кажется. В нашем грешном мире ничто не сияет.
— Совершенно верно, — сказал он. Потом внимательно оглядел комнату. Из детской в это время послышался плач ребенка. — Прекрасное место у вас. Восхитительный вид.
— Да, — промычал я, чувствуя себя очень усталым.
— Мой клиент поручил известить вас, что вам дается три дня на возврат денег. Ему бы не хотелось быть вынужденным прибегнуть к чрезвычайным мерам.