– Пригласил к себе?! – снова изумилась я. – А мне он ни разу и словечка не сказал.
– Это же Зебедия, – сказала Винифред. – Тебе везде надо влезть, да?
– А на что похож его дом изнутри? – спросила я. Я тоже подсматривала за отшельником, но дома у него никогда не была.
– У него мильон книжек, – брякнул Зебедия.
– Как странно, – заметила я. – Он ведь никогда не ходит в город – так откуда он их взял?
– Отшельник сказал, их ему Старый Том даёт.
– А я и не знала, – пробормотала я, уязвлённая тем, что отшельник рассказал Зебедии такие вещи, о которых ни он, ни Старый Том мне не говорили. Пусть отшельник вообще с людьми не разговаривает, но мне казалось, что если уж он с кем и заговорит, то это должна быть я, а не Зебедия: в конце концов, он же на нашей земле живёт. Вдогонку пришла неприятная мысль: выходит, я считала, будто отшельник в некотором роде наша собственность, но и это не главное, потому что огорчительнее всего было то, что отшельник предпочел открыться шестилетнему шкету, а не прелестной и умной двенадцатилетней девочке.
– Откуда он здесь взялся? – заинтересовалась Винифред.
– Старый Том говорит, что когда он наткнулся на него в лесу, тот строил хижину, и на нём были лохмотья, напоминающие истрепанную форму военного лётчика. И когда Старый Том заметил, что до нашего дома всего три километра, отшельник ничего не ответил. Тогда Старый Том спросил отшельника, может, он служил в ВВС и разбился, но тот не помнил, ни в каких войсках служил, ни что с ним произошло. Старый Том решил, что его прибило к берегу, и в течение нескольких дней Старый Том ходил туда-сюда по тропе вдоль скал – вдруг море вынесет кого-то ещё, кому нужна помощь. Он обещал отшельнику помощь в розысках семьи и предложил позвонить за него в ВВС, но тот умолил его никому о нём не рассказывать. Боялся, что его заберут. Он полюбил эту хижину, которую сам выстроил. Старый Том говорит, что по её конструкции видно, что у него есть и ум, и сноровка. И добавил, что хотя вряд ли на это обратит внимание тот, кто наткнётся на него, но, может, и к лучшему, что хижина схоронена в чаще.
Старый Том говорит, мол, его дело сторона, если отшельник не хочет, чтобы о нём знали. Он не то чтобы хранит тайну – просто не болтает о том, что он здесь. Старый Том считает, что своё на благо Родины он отслужил. И ему это многого стоило, сразу видно, а значит, наш моральный долг – не мешать ему отстраивать себе прибежище. И вот Старый Том принёс ему стопку одежды, прикупил кастрюль и сковородок, одеял и всякого такого, чтобы обустроится поудобнее: не всё сразу, понемножку, чтоб не смущать его. И он договорился, что даст ему рассады для огорода, а до тех пор просто овощей, а также молока, масла, яиц и время от времени немного муки, сахара и прочего, и всё это он будет оставлять для него в коробке на маслобойне. А взамен отшельник кое-то для него сделает. Чего самому Старому Тому не сделать. И тот согласился.
– И что же он попросил отшельника делать? – спросил Зебедия.
– Пропалывать Ночной сад.
И тут зазвонил обеденный колокол.
Первое письмо
Мы все сидели за столом в столовой. В сии покои нам пришлось перебраться, потому что после появления Глэдис нас стало слишком много, и за маленьким кухонным столом уже было не разместиться. Сина поставила на стол массивные подсвечники, чтобы сберечь уголь на потом. Выглядело очень величественно. Мы – Сина, Старый Том и я – здесь никогда не сидели. Этот стол Сина и Старый Том обычно использовали, когда им нужно было разложить квитанции за яйца и молоко и разобраться, что происходит с этой треклятой бухгалтерией. И вот мы сидели здесь, как какая-нибудь аристократия, с зажжёнными канделябрами, и замечание моей несостоявшейся подруги о «чём-то средневековом» вдруг оказалось прямо в точку. Стол был такой большой, что нам приходилось встать и сделать несколько шагов, чтобы передать друг другу то или иное блюдо – ну или толкнуть тарелку, отправив её в полет по столешнице, и надеяться на лучшее. На столе стояла подгоревшая рыба, подгоревшая картошка и подгоревшая стручковая фасоль. А на десерт было подгоревшее печенье.
– Беда в том, – объяснила Глэдис, когда заметила, как сокрушенно мы глядим на эту вакханалию горелого, не зная, с чего и начать, – ну, помимо этой дурацкой плиты – и не могу не заметить, что у нас, то есть в цивилизованных городах вроде Нанаймо, никто уже не готовит на дровяной печи, – так вот, помимо этого, беда в том, что ничто не отвлекает меня от готовки.
– Боюсь даже представить, что получилось бы, если бы тебя что-то отвлекало от готовки, – содрогнулась Сина.