— Она не ест мне назло. Она очень злая.
— Дело не в этом…
— В этом, — сказал он. — Злоба — самое плохое, что может быть в человеке. Ей надо жить с идеальными людьми, а таких нет. Чуть только человек сделает что-то не так, она приписывает ему ненависть или что-нибудь еще похуже. Просто бред какой-то.
Он замолчал. Ему стало жалко тещу.
— Да, — устало сказала Людмила Владимировна. — Бред преследования.
— А в основе всего ее собственная агрессивность.
— Я не воспитала в ней юмористического отношения к жизни, — сказала Людмила Владимировна. — Я тогда не понимала, что юмор — лучший канал для избыточной агрессивности.
Очень часто сказанные невзначай слова тещи он вспоминал потом совсем по другому поводу и тогда удивлялся им. Так и мысль, что юмор — это культурный канал агрессивности, вспомнилась много времени спустя, когда он сидел с наливщиками у конвейера — они только что вытащили из пролета раскаленные шлаковые «козлы» и присели отдохнуть — и тут Агейчик налетел на них со стороны: «Что расселись, такие-расстакие?», побежал дальше, споткнулся о резиновый шланг и упал. Смеясь вместе с наливщиками, Шубин вспомнил эту мысль тещи и потом часто вспоминал ее, удивляясь, как, объясняя такие сложные вещи и даже не придавая этому значения, Людмила Владимировна, как и Аня, не понимала самых простых вещей.
Иногда ему казалось, что о людях мать и дочь судят одинаково.
— Уведи Машу, мы с Григорием Яковлевичем поговорим с Аней, — сказала Людмила Владимировна.
Он увел Машу на улицу и, вернувшись, услышал часть разговора.
— …Боря ничего вокруг не видит, вы же знаете, для него все люди хорошие. Я пытаюсь ему объяснить…
— Бесполезно! — накричал Григорий Яковлевич. — Он ничего не поймет! Он отличный парень, но мозги у него все знаешь где? С ним ты и не говори!
Так он старался освободить Шубина от ненужных разговоров.
— Он им поддается. Он, я заметила, все время сердится на меня. Я уж стараюсь, как могу, но вижу: он сердится на меня. Иногда совершенно без причины даже. Вчера даже Маша заметила, — Аня заплакала.
— Это он от усталости, Аня, — сказала Людмила Владимировна. — Он чрезвычайно устает в цехе.
— Нет, он все время сердится на меня. Не переставая. Я это чувствую…
— Вы только усиливаете ее идеи, — сказал Шубин, когда они с тещей остались вдвоем. — Чем это кончится?
— Но что же делать, Боря, — оправдывалась Людмила Владимировна. — Должен же быть человек, которому она может все рассказать.
— Я мог бы понять, если бы вы это делали для того чтобы ее переубедить…
— Боря, ты честно постарайся вспомнить: много ли ты людей сумел переубедить за свою жизнь? Часто ли бывало, чтобы кто-нибудь тебя переубеждал?
— Но если ей объяснить…
— Дело не в объяснениях. Докажи человеку, что его объяснения неверны, он просто придумает себе другие вместо прежних. Объяснения — это кожура без плода.
— Тогда что же делать? — спросил он.
— Я хочу, чтобы она любила меня. Если она будет любить меня, она усвоит, может быть, и мое отношение к жизни, мою картину мира.
— Меня она, значит, не любит?
— Боря, твое отношение к людям она никогда не усвоит.
Все-таки после ухода родителей они вместе поужинали. Утром Шубин ушел в цех успокоенный. Как всегда в конце месяца, он вернулся домой поздно, открыл дверь, и Маша бросилась к нему, не давая раздеться, уткнулась в колени, разрыдалась.
Аня лежала в кровати, долго не отвечала ему, наконец сказала:
— Ты сам поужинай, я не могу встать, у меня нога болит.
Он приготовил ужин и по тому, как жадно ела Маша, понял, что ее не кормили весь вечер.
— Ты же видела, что мама больна, — сказал он. — Могла бы нагреть чай и маму покормить и себя.
— Мама не больна, — сказала Маша. — Она притворяется.
Он ударил ее по щеке:
— Не смей так говорить про маму!
Маша лежала в кроватке, сказала:
— Папа, у меня в ухе звон.
— Спи, Маша, — сказал он. — У всех бывает звон в ушах.
— Но у меня не так, как у всех.
Вытянула руку, рассматривала ее.
— Смотри, у меня рука засыхает. Видишь, как сохнет? Сейчас отвалится.
Играла с куклой. Вдруг он услышал всхлипывания.
— Маша, что ты?
— Отвалилась рука.
За ужином взяла ложку левой рукой.
— Маша, не чуди, ешь нормально.
— Я же тебе сказала, что у меня рука отсохла.
— Возьми сейчас же ложку в правую руку! — заорал он.
Она испугалась, переложила ложку в другую руку. Слезы капали на тарелку. Ложку она несла ко рту, как непосильную ношу, и морщилась, будто очень больно. Он не мог смотреть, ушел из кухни. Стоял в коридоре, прислонившись к стене, и стучало в висках, будто туда переместилось сердце.