Понежившись еще немного под теплым одеялом, я заставила себя встать. Волосы были спутаны, и расчесать их удалось не сразу, сначала долго разбирала пряди здоровой рукой. Хоть и не та коса, что была до пожара, но все же. До середины спины будет. Расчесаться-то я расчесалась, а вот заплестись уже не получится. Волосы плести, это вам не морковку при нарезке придерживать. Пальцы и гнуться должны и чувствовать хоть что-то. До слез обидно стало. Повязала на голову платочек, да так и вышла.
В кухне никого не было. Лишь на столе лежала краюха хлеба, да стоял кувшин с молоком. Я прошла по дому, но так и не обнаружила чьего-либо присутствия. На дворе по-прежнему бушевала вьюга. Поев, поставила кувшин на окно, кружку вымыла, правда возиться пришлось долго. Воду слила в ведро, явно для того предназначенное. Нашла в сенях веник и подмела полы. Может толку от меня не много, но что-то же могу. Чай шить, прясть да ткать меня не заставят. Я бы и рада, но не могу. Дома пробовала, но нить в иглу не вдеть, работу не удержать. Только слезы да огорчения.
Весь день изучала дом. Внизу помимо той комнаты, где я проснулась, да просторной кухни были еще кладовка, летняя кухня, да две запертые двери. Заперто и заперто. Коли судьба мне здесь задержаться – узнаю что там, а коли не судьба так и нос совать нечего. Из сеней на второй этаж вела лестница, украшенная резными перилами. Любопытство позвало посмотреть, что там, но по здравом размышлении решила не рисковать. Да, посмотреть хотелось, но больно крутые ступени – свалишься и костей не соберешь. В очередной раз прокляла свою немочь и пошла просиживать лавку у окна.
Постепенно темнело, а хозяин дома все еще не появился. Я доела остатки хлеба с молоком. Становилось тоскливо. Дома хоть какие-то дела калеке да находили: за младшими присмотреть, помочь крупу на кашу перебрать, пол вымести, корову из стада забрать. Да мало ли дел, что и не работа, а время занимает. А тут сиди себе на лавке, да смотри на снег. А тут всего-то дел, что кружку свою два раза помыть, да пол подмести. Тоска.
Кажется, я начала задремывать за столом, потому что услышала шаги хозяина лишь когда он вошел в дом. Я подняла голову и почувствовала, как сердце замерло, а потом заколотилось сильнее. Сказать, что странник красив – не сказать ничего. Синие глаза в обрамлении длинных густых ресниц, прямой нос, тонкие брови, губы… так бы и припала к ним в поцелуе. Золотистые волосы до плеч, чуть отросшая челка падает на глаза. С трудом заставила себя отвлечься от созерцания его и склонилась в поклоне.
– Здрав будь, хозяин.
– И тебе не хворать, гостьюшка, – глубокий бархатистый голос заставил кровь быстрее бежать по венам. – Как звать-то тебя, красавица?
Я вскинула голову. Неужто не видит, что красавицей меня можно лишь в кромешной темноте счесть, али со спины. Но нет, смотрит ласково, без издевки.
– Ульяна, – я скромно потупила взгляд.
– Аскольд.
Я неуверенно улыбнулась. Под его прямым взглядом забывала о том, что лицо украшают шрамы от ожогов. Он словно не замечал их. Или делал вид, что не замечает. Не то, что сельчане, боязливо отводящие глаза.
– Господин, коли какую работу по дому сделать надо, ты скажи. Все и делом буду занята, чем лавки впустую просиживать.
Он чуть поморщился, когда я назвала его господином.
– И надолго ты у меня загоститься решила, коли о работе печешься?
– Пока не прогонишь, – тихо выдохнула я.
– Прогонять не буду, – он вытащил из печи еще теплый горшок, разлил по мискам щи. – Вот найду тебе доброго жениха, и войдешь в его дом хозяйкой. О приданом не беспокойся, все сделаю.
– Да кто ж меня возьмет то. Разве что на вес золотом приплатишь, – вздохнула я.
– А почему не взять? – он словно не видел моего уродства. – Дева ты молодая, красивая, работящая. Возьмут. – И странник принялся за еду.
– Я осторожно зачерпывала из миски, стараясь не сидеть своего отражения в воде. Много ли в тарелке разглядишь, в ложке и подавно. Вот только я своего отражения видеть не хотела. Насмотрелась в селе. Смотри – не смотри, красоты не воротишь.
– Аскольд, а куда ты других девушек деваешь? – решилась я задать вопрос. И в самом деле, не одни мы дев на перекрестье дорог оставляем.
– Как куда? – удивился он. – Кому помогаю в городе устроиться, кого замуж выдаю, кто сам потом уходит.
Мне отсюда дорога была одна – побирушкой при городских воротах, но я промолчала.