Пришла весна, а я так и жила в доме у странника. Все чаще он удивленно смотрел в мою сторону, когда я пыталась что-то готовить или неуклюже мыла посуду, но ничего не говорил. Как я догадывалась, женихи не очень-то желали заполучить такую красавицу, какой я сейчас была. Сама не спрашивала. Не гонит и хорошо. Больше всего я боялась, что рано или поздно найдется кто-то, кто согласится стать моим мужем и мне придется покинуть Аскольда. Слишком я привязалась к нему. Да что уж кривить душой – впервые в жизни я влюбилась. Встреться мне странник на год раньше, счастью моему не было бы предела. А теперь только и оставалось, что вздыхать, пока его не было.
Работы в доме было мало. Уж не знаю, сам ли странник был магом, или в домике его жили домашние духи, но всегда было чисто, обед готовился сам, и только коня приходилось чистить. Я если что и делала, то больше от скуки, чем из необходимости.
Еще зимой, поняв, что я скучаю в его отсутствие, Аскольд начал учить меня грамоте. Чтение давалось мне легко, с письмом и счетом было хуже. Но я не сдавалась. Дни я коротала за чтением, переписыванием текстов или делая задания моего учителя. Так было и в тот вечер.
За окном давно стемнело, но в кухне, где я любила проводить время, было светло от подвешенного к потолку светильника. Аскольд уже давно должен был вернуться, но задерживался. Я несколько раз выходила на крыльцо, прислушивалась, не застучат ли копыта коня. Наконец поняв, что не могу сидеть на одном месте, заходила по горнице, несколько раз переставила с места на место сушившиеся кринки. И вот, когда мое беспокойство стало выгонять меня во двор, снаружи раздалось тихое ржание.
Конь Аскольда стоял у крыльца, а сам странник полулежал на нем. Я испуганно сбежала вниз, помогла ему спешиться. Конь сам пошел в конюшню. Умница, понял, что сейчас всем не до него.
С трудом удалось ввести странника в дом. Я готова была плакать от собственной беспомощности, снимая с него иссеченные латы, а затем стаскивая одежду. Чудо, что живой до дома добрался. Впрочем, о чем это я, Аскольд же не человек. Он же бессмертный. Он не может умереть. Уговаривая себя таким образом, я принесла чистых бинтов, заживляющей мази, воды. Как могла промыла его раны, перевязала. На мгновение он пришел в себя.
– Ульяна? – сколько удивления плескалось в его взоре. Поднял руку, провел по обезображенной шрамами щеке, впервые видя меня настоящую. Осторожно сжал изувеченную руку. И снова провалился в забытье.
Я так и оставила его в кухне на лавке у печи. Лишь смыла с пола кровь, вытерла воду, латы его стащила в сени, дырявую рубаху оставила – потом сам решит, куда ее определить. Наведя порядок, вспомнила про коня. Его же требовалось расседлать, почистить. Странник впервые не мог сам позаботится о животине. Пришлось идти в конюшню.
Умное животное понимало, что помочь ему кроме меня некому. Он словно помогал мне расседлывать, снимать уздечку. Мотал головой, когда я что-то не так делала. Ободряюще фыркал после каждого успешного действия. Наконец я его расседлала. Силы повесть седло на место не хватило, впрочем, росту тоже. Аскольд выше меня на полторы головы. Сложила все в углу стойла. Конь сам тыкал мордой в нужные скребки, подставлял бока. Пока вычистила его – семь потов сошло. Но справилась. Засыпала в ясли зерна, наскоро обмылась в бочке и поспешила в дом.
Странник еще был без сознания, но дышал ровно. Я нырнула в комнату, сбросила перепачканную одежду, натянула чистое платье и вернулась к любимому. Села на пол рядом с лавкой, сжала его руку в своей, да не заметила, как уснула.
Проснулась оттого, что кто-то ласково поглаживал пальца правой руки. Открыла глаза и тут же встретилась с внимательным взглядом.
– Странник? – слова застыли в горле. Что-то было такое в его взгляде, до боли напоминавшее сельчан.
Высвободила руку из его, встала и быстро скрылась в комнате. Вот и все, Ульянка, закончилось твое счастье. Теперь одна дорога – в город к воротам милостыню просить. В горле словно ком возник. И так горько стало, так обидно. Сдержалась, не заплакала.
Выдохнула, словно снова в огонь идти, и вышла из комнаты. Странник села на лавке и теперь примеривался встать. Увидев меня, откинулся к стене. Повязки пропитывала свежая кровь. Я покачала головой, снова перевязывать. Пока разматывала бинты, заново наносила мазь и вновь бинтовала, он сидел не шевелясь. Потом поймал мою искалеченную руку и поднес к губам.
– Ульянушка, – улыбнулся, и так светло стало, словно солнышко выглянуло. Не сдержалась, улыбнулась в ответ. – Кто тебя так? – нежно коснулся лица.
Я и рассказала. И про то, как пожар занялся, как тетка Колосиха детей да добро спасала, да как за младшей рвалась, и ее держали. Как меня толкнуло что-то, и я в тот дом горящий рванулась. Все рассказывала как есть без утайки. И как потом в бреду две седьмицы лежала, как впервые лицо свое в ведре с водой увидела. Как о смерти непришедшей жалела, да как заместо сестры к нему вышла. Он не перебивал, слушай внимательно, лишь пальцы сгоревшие гладил. Как замолчала я, задумался. Долго думал о чем-то. Я не мешала.