Заходим сюда, сказала она. Я должна за нами запереть.
Мы прошли мимо нее в Палату «Б», широкий коридор тянулся вдаль, разделенный на отрезки арочными проемами. На деревянных полах встык лежали ковры, круглые, где коридор расширялся, квадратные в промежутках, вдоль стен стояли диваны и кресла-качалки. Коридор был очень широким и даже напоминал длинную бледно-желтую залу, арки и каемка на высоких потолках были небесной голубизны. Папа сказал правду про пальмы, они стояли повсюду в больших горшках, было и много других лиственных растений размером с деревца. В двустворчатые двери в конце вливался свет. В круглых люстрах на потолке горел газ.
Сюда, сказала миссис Бауман очень тихо. Скоро придут сиделки и всех разбудят. В Палатах «А» и «Б» завтрак в шесть, присоединяются некоторые пациенты из Палаты «В».
Какой цвет красивый, сказала я, разумеется, шепотом.
Это доктор Стори придумал, ответила она и остановилась у двери в середине коридора. Мы вас не ждали и ничего не подготовили, только графин наполнили водой. Если вы останетесь, мисс Дженет, потом мы вас, возможно, переселим, но сейчас в комнате чисто, можете отдохнуть.
Снова кольцо с ключами, дверь открылась.
Комната голубого цвета, маленькая, довольно голая, кровать у стены застелена белым бельем и покрывалом, в ногах сложенное лоскутное одеяло. Два высоких окна с широкими подоконниками, на окнах раздернутые занавески из тонкой желтой ткани. В изголовье кровати круглая подушечка из той же желтой ткани, будто какая-то великая ценность. Решетка на окнах такая тонкая и частая, что кажется: окно из миллиона стеклышек. У кровати сундучок, на дальнем окне девичье круглое зеркало в рамке из лепных роз. На просторном подоконнике за кроватью что-то вроде самодельного алтаря – деревянная рамка на петлях с резной аркой, в ней фигурка ангела. Позднее я рассмотрела, что ангел гипсовый, совершенно бесцветный и крепится на грубом гвозде.
Миссис Бауман говорила. Я едва следила за ее речью.
В этой комнате, сказала она, жила пожилая, очень болезненная знатная дама, она скончалась. Другого дома у нее не было, так что ее немногочисленные пожитки пока здесь.
Мы кивнули миссис Бауман, она нам, потом она закрыла за собой дверь. Ключ щелкнул в замке. Нам не выйти, никому не войти. Я повернулась к Маме, она ко мне, не выпуская моей руки. Я расстегнула пряжки на ее жакете, помогла снять юбки. Их аккуратно сложила на единственном стуле. А потом мы разом, будто в разученном танце, шагнули к узкой кровати и легли. Круглую подушечку пристроили между собой и уснули, и никогда, кажется, нам еще так спокойно не спалось.
Классификация. Наименее возбудимых, тех, кого обычно причисляют к лучшему классу пациентов, следует помещать на верхние этажи, как можно ближе к центральной части здания… Пациенты нередко проявляют большой интерес к недугам своих соседей и в попытках облегчить состояние другого зачастую серьезно улучшают собственное.
Мне снилось, что я иду по улице и держу всех трех деток. Они жмутся ко мне, а у меня на руках будто никакого веса. С ними вроде как даже и шагать легче, и я едва касаюсь ногами булыжников на солнечной улице, которой никогда не видела. Доходим до угла. И тут я вижу их по другую сторону, почти взрослых, и пустым рукам больно. Слышу, подъезжает телега молочника, цокают копыта, она грохочет мимо нашей повозки, на которой меня от них увезли, но все остальные только тени, а вот детки настоящие. Смотрят на меня и не узнают. Я проснулась в отчаянии, в крепком материнском объятии, почувствовала запах ее молока. Ее тело их помнит, а она нет. Я прижала простынь к ее грудям, она тут же намокла. Время посмотреть было негде, но свет в комнате изменился. Нужно было умыться и одеться, а мне хотелось одного – полежать тихо, чтобы снова приманить деток, которых я, скорее всего, больше никогда не увижу. Вспомнила их тепло рядом с собой. А он их отдал. Чтобы не задохнуться, стала представлять себе неодушевленные утраты вместо живых душ. У меня ничего никогда не было, кроме одежды, вот я и стала воображать, в том порядке, в каком вспоминались, муслиновое платье, гарусное, шерстяные носки, три пары. Выходные туфли, прежде Мамины. Зимний плащ, который сшила Дервла. Вот они, мои курочки – каждой я дала имя. Четыре «Божьих ока» от Дервлы. Мелки и грифельная доска. Линейка и счеты. Чернильница и писчее перо, прежде Мамины.