В школу я никогда не ходила, училась у нее. По вечерам мы читали, Мама мне, а я ей, декламировали стоя. Она говорила, это наш единственный театр, а зимние вечера мы проводили за уроками. Мама говорила, что мы прячемся от Войны и от военных, прячем наших кур, коров, наши запасы и поэтому не едем в город. Свою повозку мы иногда давали Дервле, старой соседке, жившей над нами на кряже, и по субботам, когда на дорогах поспокойнее, она ездила продавать луковицы, женьшень и лечебные порошки. Дервла привозила из города соль, простую и кукурузную муку, я ей за неделю собирала дюжину яиц. На каждый день рождения она мне делала «Божье око»: ошкуренные палочки, жилы и кукурузные рыльца, а к ним ниточки или бечевку для цвета. Мама их вешала над моим матрасиком, по одному на каждый год, и еще тогда мне говорила, что, если я останусь одна, чтобы обязательно шла к Дервле, некоторые страшатся заходить в ее лес и на ее землю, а меня этот страх оградит. Учиться у нее целительству мне не разрешили. Дервла могла снять головную боль или воспаление, но всегда говорила, что ее порошки и отвары – это просто местные травки. Она помогла с рождением первого ребенка, нашего парнишки. Потом Папа велел ей к нам не соваться со своими зельями и заклятиями. Сорвал со стены «Божьи очи» и закопал в саду. Я потом нашла обломки и зашила в одеяло, чтобы по ночам они были рядом. Мне сейчас очень хотелось увидеть то, что видела Дервла, увидеть, как бы снова попасть домой и спастись от всех этих бед! Сука ирландская, так ее называл Папа, кикимора, знахарка, лесная ведьма. Дервла вымачивала кроличьи кости, кости лисиц и койотов, иногда и птичьи, в лисьей моче, чтобы отвадить оленей от сада, а куриные кости заворачивала в плетенки из стеблей дурмана, чтобы отогнать злой рок. Подвешивала чистые отполированные кости к стропилам дома и крыльца, чтобы приманить удачу. Они переговаривались на ветру, кружились в сильную непогоду.
Дервла любила повторять, что они с моей мамой одно. Но Дервла была старой, сильной и тощей, как мужчина. Лицо в веснушках и морщинах, и даже посреди лета от нее пахло костром. Длинные седые волосы свисали косами, жесткими, как овечья шерсть, и мне нравилось прислоняться к ним щекой, когда она их расплетала. Косы она прятала под тулью мужской шляпы с полями, носила холщовые юбки или штаны, которые сама же и шила, и крепкие сапоги. Вечно где-то бродила в поисках корней и растений, собирала кости и сушила в сарае.
В первый день прошлого июля ливень переполошил все ручьи. Парнишке в тот день исполнился годик. Я привязала его спереди Маминой шалью и пошла вверх по кряжу к Дервле. Папа запретил ей подходить к нам, а мне ходить к ней, но он уехал в город. Мама опять забрюхатела, живот уже округлился. Она не ходила и не говорила, а ела, только если кормить с ложки.
Хижина и крыльцо у Дервлы были как у нас, как будто кто-то воткнул в лесу две одинаковые постройки, только на крыльце у нее повсюду висели «Божьи очи», сделанные из молодых веточек и длинных перьев, некоторые с колокольчиками и посудными черепками, которые позвякивали на ветерке. Собаки ее загавкали, но умолкли, увидев, что это я. Папа говорил, что она берет лесных котов котятами и выращивает в пещере, которую выкопала среди камней. Мы иногда их слышали по ночам, они орали как банши. Папа выходил и палил в темноту из винтовки, рыча, что еще прикончит эту вонючую ведьму, поганую дрянь. Потом пил виски и засыпал снаружи, как будто Дервла сбросила его вниз со своего кряжа.