Я добралась до зарослей ежевики на краю ее участка, она вышла мне навстречу по тропке.
КонаЛи, сказала она. Давай парнишку. Взяла его у меня, отогнула шаль.
Мама плоха, сказала я.
Это я знаю. Родненькая моя.
Мне ее приходится кормить, Дервла, как и его, вареной овсянкой, бульоном и солониной – я ее разжевываю в кашицу.
Я вижу тебя, КонаЛи. Она взяла меня за руку и повела на крыльцо.
Ты меня заколдовала, Дервла? Мне ноги с места не сдвинуть.
Не умею я колдовать, КонаЛи. Это всё сплетни. Ты просто намучилась от ее хворей. Отдохни тут, в гамаке.
Она наклонила гамак на крыльце, чтобы я влезла. Я легла на перину и овечьи шкуры, она пристроила рядом парнишку. Я придержала его, закрыла глаза, услышала, как она пошла в дом. Дервла произносила мое имя так, как раньше – Мама, а не как Папа, и до меня доносился запах лаванды, мяты и диких трав, которые она сушила, развесив пучки под стропилами.
Она, Дервла, была рослой и тощей, в чем душа держится, до меня долетало, как она ходит туда-сюда, собирает еду в деревянную миску, трет, смешивает. Потом я уснула и увидела, как она скользит между деревьев. Заглянула ее глазами в даль холмов и долин, где бегут ручьи, она будто прижала меня к себе, то поднимаясь, то опускаясь. Потом я ощутила на затылке ее крепкую руку, она подняла мне голову.
Выпей, КонаЛи. Сладко, на ягодах и меду.
Я почувствовала под сладостью горечь, но выпила почти все, только угостила парнишку. С днем рождения, мой хороший, сказала я ему.
Имя мальчику дали?
Мама его никак не назвала, Дервла, потому что почти не говорит. Папа его зовет Парнишкой, поставил заслонку перед лестницей, чтобы он не уползал с крыльца. Я ее перешагиваю, когда иду за водой. А теперь, похоже, вскорости и еще один будет. Она раздалась и почти не встает с кровати.
Через три месяца, сказала Дервла. И не один. Два ребенка.
Нет, сказала я. Как я двоих-то…
Как и в тот раз, сказала она, когда ты мне помогала. Девчушка как ты будет, родится в сорочке. Ты ее стяни целиком и сожги, как только она первый вдох сделает.
Я будто услышала прежние звуки, увидела перед собой пелену, а за ней свет. Ты была рядом, когда я родилась, сказала я.
Дервла положила ладонь мне на лоб. Понятное дело, сказала она. Или не я вырастила твою маму и приехала с ней сюда? Ну тихо.
Мне бы очень хотелось, чтобы Дервла меня заколдовала, пусть она и не умеет, и чтобы мы остались с ней. А Маму она превратила бы в птицу, которая сможет отыскать к нам дорогу. Темные, глубокие как омуты глаза Дервлы приблизились. Это было и сном, и явью, и ни одна мысль не шевелилась внутри.
Выслушай меня, КонаЛи. Что бы этот ни делал, мыслями прилетай ко мне. Я тебя удержу, пока он не уйдет. И вот еще: каждое утро жуй эти коренья. Только чтобы он не видел.
Я почувствовала, как она вытянула мешочек с красивыми пуговицами, который я прятала под одеждой, распустила на нем шнурок. Держа его так, чтобы я видела, сложила туда коренья. Были они белыми и мелкими, как рисовые зернышки.
А они зачем, Дервла?
Чтобы крови подольше не приходили, а запах и пот у тебя были чистыми, как у младенца.
Дервла, сделай так, чтобы он оставил Маму в покое.
Я не могу их развести. Она у него на крючке. Но ее глаза и мысли далеко и глубоко. Есть она будет только из твоих рук.
Сделай так, чтобы он ушел.
Родненькая моя, сказала она, мое дитя. Она говорила с Мамой, не со мной, но рукою водила по моим глазам и слова произносила тихо-тихо.
Я даже не пыталась вслушиваться. Слова влетали и вылетали. Но потом, пока тянулись долгие месяцы, я знала, что кормить Маму нужно сырыми яйцами, взбитыми в пену, подслащенным теплым молоком и кленовым сиропом и костным мозгом, смешанным с перетертыми сушеными яблоками. Когда родился мальчик, я знала, что будет еще и девочка. Я подхватила ее, стянула сорочку, отнесла к очагу и проследила, чтобы она сгорела. Девочка завопила диким голосом, когда сорочки не стало, младенцы так не кричат, не крик, а вой.
Будто в ответ, Папа распахнул дверь в снежную февральскую ночь и выбежал наружу, пострелять из пистолета по деревьям вокруг хижины. После этого он больше не прикасался ни к близняшке, ни к близнецу. А вот парнишку брал, играл с ним, заставлял хохотать, младшие же были полностью на мне. Я всю зиму себе твердила, что Дервла видит и их, и меня, хотя мне к ней ходить нельзя. И она не может приближаться ко мне.
Но тут вокруг толстые стены Лечебницы. Наша гора, наш кряж далеко. Прочная дверь в нашу комнату и стеклянное окошко над ней заперты и, похоже, не пропускают звуков. Я почувствовала, что Мама пошевелилась.