Зловещее поле! Стрелок слишком быстро продвинулся вперед и пропустил тот момент, когда оно покрылось телами, хотя зыбкое видение дыма, подобного полупрозрачному туману, который поднимался над травами высотой до колена, словно на небеса одновременно возносилось множество душ, будет смущать его и мучить еще много лет. Без всяких мыслей, без готового плана он оказался в тупике под смертоносным огнем. Армии, разделенные расстоянием в четверть мили, свирепо перестреливались в густом подлеске, невидимые друг для друга. Стрелок стоял на краю, под деревом, слишком тонким, чтобы защитить конечности, стреляя и перезаряжая без остановки. Бойцу, находившемуся рядом справа, снаряд прилетел в подбрюшье, он взмыл по спирали в воздух, раскинув руки и ноги, будто перед неким откровением. После взрыва на тех, что были внизу, посыпался дождь из ошметков мяса, внутренностей и окровавленных кишок; тело шмякнулось об землю, точно мешок с мокрым песком. Стрелок – он стоял на коленях, и лицо ему посекло то ли гравием, то ли осколками костей – звук этот слышал отрывочно, прямо за спиной и слева, необычайно внятно в ревущем мгновении затишья, и не запомнил, что это было и когда, помнил лишь, что смертный ужас так и окутывал его, когда уже исчезло почти все остальное. Земля содрогнулась. Он выплюнул грязь, набившуюся в рот, поднялся, перезарядил. Слух отказал, будто уши набили ватой, но он ощущал отдачу винтовки в грудь, точно размеренные настойчивые удары кулаком.
Их линия подалась вперед, врезалась в гущу деревьев; поначалу они продвигались проворно, гоня перед собою незримого противника, и тут над ними вдруг прокатился круговой залп, данный будто бы вразнобой. Грохот снарядов и мушкетного огня нахлынул валом, швырнул их, оглушенных, на землю. Стрелок проворно пополз по-пластунски вперед, скликая за собой тех, кто поблизости: они почти преодолели линию огня и могли пресечь наступление конфов на корню, если вести стремительный обстрел по всей линии. Они дали общий залп, и ряд конфедератов точно весь повалился в густом пороховом дыму, замедлив продвижение тех, кому теперь приходилось перепрыгивать и огибать тела. Пульсирующий подлесок и клочковатые сосны вздрогнули в ответ на встречный огонь – федералам пришлось залечь. Так они и продвигались взад-вперед по одному и тому же участку в сто ярдов: враг откатился, потом его сменила бригада подкрепления и пошла в атаку, ее остановил огонь юнионистов, федералы в свою очередь перешли в наступление, но их тоже отбросили. Брустверами здесь служили сухие стволы и столбы от заборов, подобранные в лесу: поредевшая бригада, которая успела их сложить на высоту по плечи, отступила. Их павшие лежали, скорчившись среди папоротника и сломанных веток. Подкрепления просачивались вперед между убитыми, линия, получившая усиление, держалась, выстроившись в три ряда: первый вставал на колени, чтобы перезаряжать, следующий стрелял поверх голов. Они уже готовились к решительной атаке, но тут на них поползли облака черного соснового дыма, едкого, пропитанного запахом горящей смолы. Из-за того, что в воздухе висела пороховая взвесь, загорелись валежник и деревья. Стрелок обнаружил на кусте шарф в цветах их полка, замотал им нос и рот и продолжил стрелять. Видимость стала почти нулевой, но в темном дыму иногда мелькали белые вспышки – он целился чуть выше. Потом загорелись и брустверы. Пламя охватило сухую древесину и листья, вынуждая бойцов отходить, а враг, заметив свое преимущество, усилил огонь, целясь сквозь дым в тех, кто развернулся и побежал. Орды бойцов-федералов нагрянули с соседних линий. Пожары вспыхивали по всей Глуши, в небо вздымались столбы пламени.
Стрелок – волосы и брови у него обгорели – отстал от своих и увидел, как небольшой отряд противника продвигается вперед, обходя горящие брустверы, добивая раненых, захватывая территорию. Раздавались крики тех, кому уже было не убежать. Сполохи перескакивали с дерева на дерево, потрескивая, заходясь пронзительным потусторонним свистом. Боец в синей форме конфедератов, раненный в обе ноги, откатывался от языков пламени, преследуемый низовым пожаром. Стрелок отложил винтовку, ринулся вперед, одним движением закинул бойца на плечо; они развернулись, и он услышал: Брат… Повстанец с искаженным, перепачканным черной золой лицом нагнал их и так глубоко вонзил нож раненому в спину, что стрелок тоже почувствовал удар. Жизнь покинула его ношу, то, что было напряжено до предела, мгновенно обмякло. Стрелок ухватился за нож, вытянул его и с той же силой, но по противоположной траектории вонзил его в горло нападавшему. Конфедерат захлебнулся кровью, отчаянно цепляясь за что попало, и в итоге повалил их всех. Валежник за бруствером уже горел широким полумесяцем; языки пламени вздымались вдвое выше прежнего, огненные водовороты взбегали по стволам деревьев. Стрелок оттолкнул нападавшего в сторону и как раз пытался подняться на ноги, все еще удерживая тело товарища, когда рядом разорвался снаряд, взметнув в небо столб земли и камня. Булыжник размером с голову ударил его по левому виску и пробил череп. Он без сознания упал на спину, а булыжник срикошетил в канаву. Над стрелком взметнулся сноп искр, и в пламени его зародилось новое существование, в котором он уже не ведал более ни себя, ни этого мига, ни последующих недель. Двое отступавших сорвали с него горящую одежду и нагим завернули его в брезентовое полотно от палатки. Были они стрелками-юнионистами, мужчинами сильными, потому что пронзили тяжелый брезент штыками, сделали из длинных стволов винтовок нечто вроде каркаса, использовав их вместо жердей. Брезент провис под его тяжестью, от хлещущей из раны крови окрасился красным, отчего полотно стало жестче прежнего. По ходу поспешного отступления на территорию юнионистов он оставался недвижим, человек в переноске.