Прошли месяцы и годы с его ухода, а Дервла все видела его в клубах пара, поднимавшихся над костром, на котором она летом готовила, он маячил среди сполохов пламени в облаке, рассеченном горящей щепой. Выпавшие ему тяготы и опасности она ощущала на расстоянии все долгие военные годы, как ощущала свет зимнего солнца или тень, внезапно упавшую на руки.
Но с начала мая нынешнего года от него ни знака.
Она стряпала над огнем перед летней кухонькой – так ее называла Элиза: камни, сложенные вокруг кострища на такую высоту, чтобы можно было в теплый день расположиться и поесть. Спускались сумерки. Дервла хранила старые обычаи – разбрасывала по несколько зерен риса во все стороны, прежде чем начать готовить на открытом огне, зайти на кладбище или призвать усопших. С рисом у них было скудно, так что, когда огонь разгорелся, она расшвыряла зернышки кукурузы. Куры, выпущенные на подножный корм, бросились за ними вдогонку, даже не приметив, что одну она ухватила и проткнула вертелом. Села ощипывать обмякшее тельце, потом подвесила его над костровой ямой, подбросила на угли ветки и полоски сухой духовитой коры – вспыхнуло низкое пламя. А потом, по давней привычке, опустила веки, раскрыла ладони и позвала его – где бы он ни находился. Сказала себе: и над ним тот же свет дня, свет луны, пусть он далеко и в военной форме. В такой же предвечерний час, но весной они впервые увидели прогалину за пустой хижиной, которую он выстроил для Элизы. Будто услышав имя ее девочки, пламя затрещало, взметнулось, выбросило сноп искр в спутанные виноградные плети, свисавшие с бальзамической пихты. Плети коротко полыхнули круговым пламенем и упали догорать на землю.
Элиза выскочила из дома с винтовкой, будто навстречу нападению. Посмотрела на догорающую плеть на земле. Он, значит, умер? – спросила она. Отвечай, Дервла.
Нет, ответила Дервла. Не умер. Сам мне это говорит.
То есть тебе говорит, а мне нет?
Ты здесь. Сама видишь.
Спутанные плети вспыхнули как свеча и потухли. На земле остался круг тлеющих искр.
Дервла провела над ним ее рукой. Смотри, огонь не гаснет. Он зовет меня.
Ты не можешь уехать, Дервла, еще будут летние сражения, такие ужасные…
И ты, Родненькая, не можешь уехать. А ему уже не бывать в сражениях – он отдал все, кроме собственной смерти. Он сильно ранен, Элиза, но мы должны выждать. Может, он к нам еще и вернется.
А они ему разрешат вернуться? – спросила она.
Если он оклемается. Эта рана… заживет не сразу. Она как пожар, который ушел вглубь и там тлеет. Им он больше ни к чему.