— Я хочу помочь, — продолжил Алекс, и в его глазах загорелся огонёк не наигранного, а сконцентрированного сочувствия. — Мы можем организовать сбор. Среди коллег, клиентов. Может, барбекю устроить, с аукционом. Я возьму на себя организацию, печать листовок, свяжусь с местными бизнесменами. Мы соберём им на лечение.
Джо смотрел на него, и в его уставших глазах стояли слёзы. Он положил тяжёлую, мозолистую руку на плечо Алекса.
— Ты… ты золотой человек, Алекс. Знаешь это? Настоящее золото. Спасибо.
Прикосновение было тёплым, грубым, отцовским. Оно жгло кожу Алекса, как клеймо. Он улыбнулся — маленькой, сдержанной, скромной улыбкой.
— Да ладно, Джо. Мы же семья.
2.
В тот же день мастерская превратилась в штаб по сбору средств. Алекс работал с тихой, гипнотической эффективностью. Он разработал макет трогательной листовки с фото улыбающийся Микки, договорился о бесплатной печати с владельцем местной типографии (которому как раз на прошлой неделе Алекс починил машину за полцены), обзвонил постоянных клиентов, чьи голоса смягчались, как только они слышали его спокойный, убедительный тон. Он был лицом кампании. Её сердцем. Все видели его самоотверженность, его умение объединять людей. Коллеги хлопали его по спине, женщины-бухгалтерши умилённо вздыхали. «Такой молодец, и одинокий ещё», — шептались они.
Алекс ловил эти взгляды, эти слова, и сквозь них, как сквозь мутное стекло, он видел другое. Он видел тень под мостом, где неделю назад он оставил тело ростовщика. Он видел испуганные глаза человека, которого он тогда отпустил, совершив ошибку. Он видел свой собственный силуэт, отражённый в тёмном окне мастерской поздно вечером, когда все расходились, — силуэт хищника, затаившегося в шкуре ягнёнка.
Вечером, вернувшись в свою стерильно чистую квартирку, он закрыл дверь на все замки и прислонился к ней спиной. Тишина здесь была иной — гулкой, всепоглощающей. Он скинул свою «шкуру» — улыбку, мягкость взгляда, расслабленность плеч. Его лицо в зеркале прихожей стало пустым, как чистая доска. Он подошёл к маленькому, запертому на ключ ящику в спальне и вытащил оттуда не оружие, а блокнот в чёрной коже. Его «досье».
Разложив перед собой вырезки из газет, распечатки судебных решений, скриншоты постов в соцсетях, он начал работать. Его ум, только что решавший логистику благотворительного барбекю, теперь с той же холодной точностью анализировал человеческую гниль. Коррумпированный инспектор по строительству, закрывавший глаза на нарушения, которые привели к гибели рабочего-мигранта. Дело было закрыто, деньги решали всё. Алекс обвёл его имя красным кружком. Цель. Причина: равнодушие, приведшее к смерти. Наказание:…
Он не дописал. Его взгляд упал на свежую газету, которую он принёс. На второй полосе — заметка о нашумевшем адвокате, только что выигравшем дело для известного бизнесмена, обвиняемого в изнасиловании. Методы защиты были грязными: травля жертвы в суде, подкуп свидетелей. Бизнесмен вышел, ухмыляясь. Адвокат давал интервью, сияя от победы. Алекс медленно отложил красную ручку. Он смотрел на фото самодовольного лица адвоката, и внутри него, глубоко под слоями контроля, что-то дрогнуло. Не ярость. Нет. Предвкушение. Оно было сладким и терпким, как яд.
Он понял, что сейчас, в этот самый момент, на другом конце города, кто-то другой тоже смотрит на это дело. Не с точки зрения «кто убил?». А с точки зрения «кого убьют следующим?».
3.
Кабинет Марты Рейес в полицейском участке напоминал пещеру отшельника. Шторы были полузадернуты, на столе громоздились папки, а на пробковой доске, вместо графиков дежурств, висела паутина из фотографий, ниточек и надписей. Фотографии жертв «Моралиста». Посередине — чистая область с вопросительным знаком. В центре её Марта приколола не изображение подозреваемого, а вырезку из философского словаря с определением слова «Дике» — древнегреческой богини справедливости, карающей за нарушение миропорядка.
Она сидела, уставившись на доску, и курила в сотый раз за день, хотя давно бросила. Приказ начальства был ясен: передать дело в руки спецов из штаба, сосредоточиться на местной бытовухе. Но Марта не могла. Это было уже не дело. Это был диалог. Немой, кровавый диалог между ею и тем, кто бродил по ночным улицам.
Она откинулась на стуле, закрыв глаза. Она представляла его. Не как монстра. Как коллегу. Разочарованного, яростного, умного. Она прокручивала в голове все жертвы. Не их смерти, а их жизни. Не то, как они умерли, а то, за что их убили. Обман. Насилие. Равнодушие к чужой боли. Безнаказанность.