На экране в чёрно-белых тонах Алекс выходил из дома ровно в 7:15. Одет в простые рабочие штаны и тёмную куртку. В руках — термос. Он шёл не спеша, но и не мешкая, оглядываясь по сторонам с естественной осторожностью человека, вышедшего на улицу. Никакой паранойи. Никаких резких движений.
В 7:30 он открывал мастерскую. Джо Миллер подъезжал позже, около восьми. Марта перематывала, наблюдала за его рабочим днём через длиннофокусный объектив с крыши здания напротив (разрешение было получено по натянутому предлогу «наблюдения за подозреваемым в кражах запчастей»).
Он работал. Точнее, он трудился. Не было ни минуты простоя. Он не болтал по телефону, не зависал, уставившись в пространство. Он разбирал двигатели, чинил выхлопные системы, катал машины на тест-драйв. Его движения были экономными, точными. В них была… грация. Грация мастера, полностью контролирующего своё тело и материал.
Но Марту завораживало не это. Её завораживали промежутки.
То, как он в обеденный перерыв не садился с Джо и другими механиками в закусочную, а оставался в мастерской, доедая свой сэндвич, стоя у верстака и изучая какую-то деталь.
То, как он вечером, перед уходом, не просто выключал свет, а обходил всё помещение, проверяя краны, щиток, как солдат, проверяющий периметр.
То, как он, уходя, останавливался у двери квартиры Эллы. Не заходил. Стоял секунду, будто прислушиваясь. Потом шёл наверх. Окно его квартиры зажигалось ровно в 18:05.
Однажды она увидела больше. Элла вышла с маленькой Софи на руках, лицо девочки было бледным, испуганным. Они садились в потрёпанный седан Эллы. Алекс вышел из мастерской, поговорил с ней через окно машины. Не слышно было слов, но видно было, как он положил руку на её плечо на секунду — жест странной, сдержанной нежности. Потом он вытащил из кармана несколько купюр, сунул ей в руку. Элла попыталась отказаться, но он мягко, но настойчиво закрыл её ладонь своими руками. Машина уехала. Он смотрел ей вслед, и на его лице, обычно пустом, промелькнула тень… боли? Ответственности? Марта не могла определить.
В другой раз она наблюдала, как он помогал пожилому соседу занести тяжёлые пакеты с продуктами из машины. Молча, без показной улыбки, просто взял и понёс. Старик что-то говорил, Алекс кивал.
Этот диссонанс сводил её с ума. Доброта. Искренняя, ненаигранная. В нём не было слащавости «хорошего парня». Это была тихая, практичная доброта солдата, который заботится о гражданских на своей территории.
А потом она читала отчёты с мест убийств «Ночного Судьи». Холодную жестокость. Выверенную до миллиметра точность. Безжалостную эффективность.
Как одно уживалось с другим? Психотерапевт, с которым она консультировалась (не вдаваясь в детали), разводил руками: «Диссоциация. Радикальное разделение Я. Такое бывает у глубоко травмированных людей с жёстким моральным кодексом. Они могут быть ангелами в одной части жизни и демонами — в другой, не видя противоречия. Их тёмная сторона часто воспринимается ими как… долг. Миссия».
Идеальный сын. Сильный. Молчаливый. Принципиальный. Сломленный. Тот, кто защищает слабых днём и карает злых ночью. Миф, воплотившийся в плоть пасынка-иммигранта с испачканными маслом руками.
Её восхищение росло. И рос ужас. От того, что она нашла то, что искала. И от того, что она начала… сочувствовать. Понимать. Видеть в нём не монстра, а трагедию. Живое воплощение той самой ярости на несправедливость, которую она сама десятилетиями подавляла в себе, следуя букве закона, которая так часто предавала.
Она ловила себя на мысли: Если бы у меня был такой сын… если бы он использовал свою силу, свою ярость не для этого… И тут же мысль наказывала себя: Но он убийца. Он перешёл черту. Ты должна его остановить.
Однажды вечером она последовала за ним, когда он после работы пошёл не домой, а в сторону парка. Он шёл быстрым, решительным шагом, и на мгновение её сердце ёкнуло: Он идёт на дело. Сейчас. Она неосознанно положила руку на кобуру под пиджаком.
Но он просто сел на скамейку у замерзающего пруда. Достал из кармана кусок чёрствого хлеба. И начал крошить его уткам. Сидел неподвижно, смотря в чёрную воду, пока последние лучи солнца не погасли. Его профиль в сумерках казался высеченным из камня — прекрасным и безжизненным.
В тот момент Марта поняла: она не может его арестовать. Ещё нет. Потому что она не понимала до конца. И потому что часть её… не хотела.