3.
Алекс чувствовал взгляд. Он чувствовал его всегда — на спине, на затылке, на руках, когда он мыл их после работы. Это не было паранойей. Это было знанием, выточенным годами жизни в страхе быть обнаруженным.
Он никогда не видел её машины (она меняла их). Никогда не замечал человека с биноклем на крыше (объектив был скрыт в вентиляционной решётке). Но он чувствовал присутствие. Как животное чувствует сейсмический толчок за мгновения до землетрясения.
И он играл. Играл лучшую роль в своей жизни. Роль самого себя — но отфильтрованного, очищенного от всех тёмных импульсов.
Он стал ещё более полезным для Джо, предложив систематизировать склад запчастей по новой, более логичной схеме. Он завёл разговор с соседкой-пенсионеркой миссис Гаррет о её артрите и раз в неделю стал забирать для неё тяжёлые продукты. Он купил Софи набор цветных карандашей, когда услышал, как Элла говорила, что девочка любит рисовать, но старые все сломались.
Каждое действие было взвешено. Не слишком много, чтобы не вызвать подозрений в показухе. Достаточно, чтобы выглядеть… просто хорошим человеком. Сложным, немного замкнутым, но с золотым сердцем.
По ночам, в своей квартире, он горел. Адреналин от этой игры, от постоянного, изматывающего напряжения был сильнее, чем от любой охоты. Он лежал в темноте с открытыми глазами, прокручивая день. Каждый свой жест. Каждое сказанное слово. Не выдал ли он чего? Не было ли в его помощи Элле слишком много личного, того, что могло бы связать его с ней слишком крепко в глазах наблюдателя?
Он начал изучать её. Марту Рейес. Через тонкие, почти невидимые щели в цифровом мире. Он не лез в полицейские базы — это было самоубийством. Он искал следы в социальных сетях её детей (заблокированные аккаунты, но фотографии с геотегами из Колорадо). Читал старые статьи в местной газете, где она упоминалась в связи с раскрытыми делами. Он узнал, что она разведена. Что её дети живут далеко. Что у неё была блестящая карьера, но что-то сломалось несколько лет назад — может, тот самый развод, может, что-то ещё.
Он видел в ней не только охотника. Он видел одинокого солдата на другой стороне баррикады. Такого же уставшего. Такого же запутавшегося в своих правилах.
Иногда, работая под капотом, он ловил себя на мысли, что объясняет ей. Не словами, а мысленно. Вот видишь, детектив Рейес, этот вал должен вращаться свободно. Но если подшипник разбит, он гудит, разрушая всё вокруг. Я просто… меняю подшипник. Прежде чем вал разорвёт весь двигатель. Разве это неправильно?
Однажды, вынося мусор из мастерской поздно вечером, он увидел её машину. Не ту, на которой она приезжала. Старый, ничем не примечательный седан. Он стоял в тени в двух кварталах. Стекло было слегка затемнено, но он знал. Он остановился, сделал вид, что поправляет мусорный мешок. Потом медленно, очень медленно, повернул голову и посмотрел прямо на лобовое стекло той машины. Не с вызовом. С… признанием. С молчаливым сообщением: Я тебя вижу.
Он не видел её лица за тонировкой. Но ему показалось, что машина слегка дёрнулась, как будто сидящий внутри вздрогнул.
Он развернулся и пошёл домой, не оглядываясь. Его спина была прямой. Его шаг — твёрдым. Но внутри всё пело от напряжения, от странной, извращённой близости с этим человеком, который мог его уничтожить.
Марта, сидя в машине, оторвала руки от руля. Они дрожали. Этот взгляд… он был не взглядом загнанного зверя. Он был взглядом равного. Взглядом, который говорил: «Я знаю правила твоей игры. И я в неё играю».
Она заглушила двигатель, которого даже не заводила, и опустила голову на руль. Страх уступил место чему-то более сложному. Почти… уважению. И чувству леденящей, неотвратимой обречённости.
Они завязли в этом танце. Охотник и добыча, которые слишком хорошо изучили шаги друг друга. Которых связывала теперь не только погоня, но и какое-то невысказанное, мучительное понимание.
Игра только начиналась. Но оба уже понимали — закончиться она может только катастрофой. Для одного из них. Или для них обоих.
Конец главы 10.
Глава 11: Масло и кровь
1.
Тишина в полицейском участке городка была густой, липкой и ядовитой. Она давила на уши громче любого крика. Марта стояла перед картой, утыканной булавками и перечеркнутой жирными красными линиями — маршрутами патрулей, прочесанными парками, проверенными сараями. Каждая линия была отметкой о провале.
На карте в центре, обведённая в рамочку из траурного крепа, была фотография. Эмма Кларк. Восемь лет. Рыжие косички, веснушки, беззубая улыбка на школьном фото. Похищена тридцать шесть часов назад по дороге из школы домой. Двести метров.