Теперь на карте висела и другая фотография. Уоррен Пейдж. Пятьдесят два года. Круглое, невыразительное лицо, очки в тонкой оправе. Бывший учитель младших классов. Осуждён семь лет назад за хранение детской порнографии в промышленных масштабах и растление. Отсидел четыре. Вышел по УДО за «примерное поведение» и «прогресс в терапии». Судья, вынесший приговор, назвал его «не опасным для общества при условии контроля».
Контроль сработал блестяще. Пейдж пропал с радаров за неделю до исчезновения Эммы. Его съёмная квартира была пуста. Ни кредитных карт, ни сотового. Призрак.
— Все камеры в радиусе мили проверены, — сиплым от бессонницы голосом сказал напарник Марты, молодой детектив Рикки. Он поставил на стол два стакана с кофе, который пахл подгоревшим пластиком. — Ничего. Он знает слепые зоны. Он планировал.
Марта взяла стакан, не глядя. Жидкость была горькой и обжигающе горячей. Она не почувствовала боли. Всё её существо было сфокусировано на холодной, нарастающей ярости. Ярости не только на Пейджа. На систему. На эту карту. На своё собственное бессилие.
На столе лежала папка с делом Пейджа. Она её знала наизусть. Фотографии, изъятые с его компьютера. Показания испуганных, замкнувшихся в себе детей, которых он «репетировал». Отчёт психолога, настаивавшего, что Пейдж «осознал вред своих действий» и «не представляет угрозы». Подпись судьи была размашистой, уверенной.
С каждым часом шансы найти Эмму живой таяли, как лёд под мартовским солнцем. Марта представляла себе девочку. Не на фото. Живую. Её страх. Холод. Запах чужого человека. Эти картины вставали перед глазами каждую минуту, отодвигая всё остальное — усталость, мысли об Алексе, пустоту в её доме.
— Родственники, знакомые все перелопачены, — продолжал Рикки, тыча пальцем в список. — Никто ничего не видел. Никто не слышал. Он испарился. У него должно быть место. Дача, лачуга, бункер какой-нибудь…
— Он не испарился, — тихо сказала Марта. Она смотрела не на список, а в окно, на потускневшее от дождя небо. — Он просто ждёт, когда мы сдадимся. Когда перестанем искать. Он думает, что у него есть время.
В её голове, помимо её воли, возник другой образ. Не ребёнка. Хищника. Тихого, эффективного, беспощадного. Того, кто не играл по правилам. Кто находил таких, как Пейдж, и выносил свой приговор быстро и окончательно.
Она отвергла эту мысль с отвращением. Потом вернулась к ней снова. Отчаяние — скользкий склон.
Рикки вздохнул, растёр переносицу.
— Шериф говорит, если к завтрашнему утру ничего, будем поднимать ФБР. Хотя что они сделают, что мы не…
— ФБР найдёт её тело через месяц в лесу, — резко оборвала его Марта. Голос её сорвался. Она увидела, как Рикки смотрит на неё с удивлением и жалостью. Жалость было последним, что она могла вынести.
Она отвернулась, схватила папку с делом Пейджа, будто хотела её разорвать. Её пальцы побелели от напряжения. В груди что-то рвалось — последние остатки профессиональной дистанции, холодной логики.
— Чёрт возьми, Рикки, — вырвалось у неё шёпотом, полным такой горечи, что воздух вокруг, казалось, зарядился ею. — Господи, где же сейчас наш Судья, когда он так нужен?
Слова повисли в тишине комнаты, непристойные, жуткие. Рикки замер, его глаза округлились. Он не знал о её подозрениях, о её тихой одержимости. Для него это была лишь горькая шутка отчаяния.
Для Марты это было признанием поражения. Молитвой к дьяволу.
Она тут же пожалела, что сказала это вслух. Но назад пути не было. Слова, как ядовитый дым, заполнили комнату, и она увидела в них ужасающую правду: она хотела, чтобы он появился. Чтобы он сделал то, чего не могла сделать она.
2.
В своей квартирке над гаражом Алекс стоял перед включённым телевизором, но не видел его. Звук был приглушён. На экране сменяли друг друга лица: плачущая мать Эммы, хмурый шериф, усталые добровольцы с поисковых отрядов. Потом — фотография Уоррена Пейджа. Та самая, с круглым, безобидным лицом.
В животе у Алекса всё сжалось в тугой, раскалённый узел. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки.
Идеальная цель.
Самая идеальная из всех. Не коррумпированный бизнесмен, не равнодушный полицейский. Чудовище в человечьей шкуре. Тот, чьё существование было осквернением самого понятия жизни. Тот, кого система не наказала, а выпустила на волю, дав ему возможность украсть ещё одно детство, ещё одну душу.
Инстинкт ревел в нём, требовал действия. Его внутренний компас, та самая искажённая моральная ось, на которой держался его мир, указывала только в одном направлении: найти. Уничтожить. Очистить.