Он резко развернулся, схватил банку с очистителем и начал драить невидимую грязь с верстака. Движения стали резче, почти яростными. Ему нужно было стереть этот вечер. Стереть образ пустых, остекленевших глаз Фроста. Стереть тишину, которая теперь звенела у него в ушах.
2.
Марта Рейес откинулась на спинку стула в своём кабинете, закрыв глаза. На столе перед ней лежали фотографии. Две разные смерти. Первая — в заброшенном ангаре, жестокий, почти ритуальный расчёт. Вторая — в грязном переулке, грубая, неряшливая работа. На первый взгляд — ничего общего. Разные районы, разные методы, разные жертвы. Охранник-насильник и ростовщик-вымогатель.
Но что-то царапалось. Зуд где-то в глубине мозга, который не давал списать это на совпадение.
Она открыла глаза и снова взяла в руки отчёт по первому делу. Прокрутила в памяти слова свидетелей, соседей. «Он думал, что ему всё сойдет с рук», — говорила сестра жертвы. «Система его покрывала».
Марта перевела взгляд на папку Фроста. Десятки жалоб. Ни одно дело не дошло до суда. Слишком запутанно, слишком «гражданско». Слишком влиятельные друзья у потерпевших.
Система покрывала.
Она встала, подошла к доске, куда обычно крепили схемы и улики. Пока что на ней были только две фотографии жертв. Она взяла маркер и между ними нарисовала большую стрелку. Потом надписала: «НЕ НАКАЗАН?»
Её напарник, молодой и всё ещё пылающий рвением Оуэн, заглянул в кабинет.
— Рейес, ты ещё здесь? По второму делу всё ясно — бытовуха. Безотцовщина какая-то на героине.
— Ясно? — Марта не обернулась. — Что украли, Оуэн?
— Часы. Бумажник.
— Часы какие?
Оуэн замялся, полез в папку. — Э-э… Какие-то дорогие, швейцарские.
— Леонард Фрост, — медленно проговорила Марта, — был патологически жадным. Носил часы за десять тысяч, но жил в дырявой квартире над своим же конторкой, ел дешёвые консервы. Он эти часы обожал. Хвастался ими каждому новому клиенту. Где они?
— Проданы, наверное, за дозу…
— Их нет в ломбардах. Я проверяла. Все ломбарды в радиусе пятидесяти миль. — Марта наконец повернулась. — Убийца, которому нужны деньги на дозу, первым делом понесёт их в ломбард. Он не стал этого делать. Он их выбросил. Или оставил себе как сувенир.
— Сувенир? — Оуэн скептически хмыкнул. — Ты думаешь, это маньяк?
— Нет. — Марта ткнула маркером в свою надпись на доске. — Я думаю, это судья. Нетерпеливый. Злой. И считающий, что у него есть право.
3.
Алекс зашёл в круглосуточный магазин за хлебом и молоком. Лицо его было обычным — слегка усталым, нейтральным. Маска «хорошего парня Алекса» включалась на автомате. Он улыбнулся кассирше, старой миссис Этель, которая всегда жаловалась на спину.
— Как спина, миссис Этель?
— Ох, милый, хуже некуда. Но твоя улыбка — лучшее лекарство.
Он снова улыбнулся, взял сдачу. В этот момент двое парней у холодильника с пивом начали громко спорить с охранником, который просил предъявить ID. Один из них, крупный, с налитыми кровью глазами, толкнул охранника.
— Отвали, старый пердун! Кто ты такой, чтобы меня проверять?
Охранник, седой ветеран, попятился, его рука дрогнула у кобуры. В воздухе запахло насилием. Миссис Этель вскрикнула.
Алекс замер. Всё внутри него напряглось, сжалось в холодный, острый комок. Паразит, — пронеслось в голове. Ещё один. Его пальцы сами сжались в кулаки. Он сделал шаг вперёд.
Но тут второй парень, поменьше, схватил своего друга за руку.
— Чувак, да ладно тебе! Пошли отсюда!
Они выругались, швырнули пиво на пол и вывалились из магазина. Охранник тяжело дышал, вытирая пот со лба.
Адреналин, ударивший в кровь Алексу, медленно отступал, оставляя после себя слабость и лёгкую дрожь в коленях. Он едва не сорвался. Прямо здесь. На глазах у всех. Из-за какого-то пьяного отброса.
— Всё хорошо, — тихо сказал он охраннику, поднимая с пола упавшую коробку с печеньем. — Всё в порядке.
Но это была ложь. Ничего не было в порядке. Он видел в зеркале у кассы своё отражение — бледное, с слишком блестящими глазами. Глазами хищника, которого спугнули у добычи.
Он вышел на улицу, глотнул холодного ночного воздуха. Руки тряслись. Не от страха. От жажды. От осознания, насколько тонка грань, на которой он балансировал. Один толчок — и «милый Алекс» разобьётся, а из осколков вылезет то, что прячется внутри. То, что уже начало вылезать в переулке с Фростом.