— Вы работаете здесь допоздна часто?
— Иногда. Если срочный заказ. Вчера… нет, ушёл вовремя.
— Не видели в районе никого подозрительного? Машины незнакомые? — Её вопросы были рутинными, но глаза — нет. Они скользили по его лицу, по рукам, задержались на царапине на костяшке пальцев (от ржавого болта, три дня назад).
— Нет, детектив. Здесь тихий район. Все друг друга знают.
Марта кивнула, сделала пометку в блокноте. Потом неожиданно спросила:
— А что думаете об этом деле? О Фросте. Все в городе, кажется, имеют о нём мнение.
Алекс позволил себе на мгновение опустить глаза, будто подбирая слова. «Он заслужил это. Он был червём. Мир стал чище на одного паразита».
— Я… мало что знаю о нём. Слышал, давал деньги в долг.
— Под большие проценты. Разорял людей. — Марта закончила за него, глядя прямо на него.
Алекс пожал плечами, изобразив слабую, растерянную улыбку. — Наверное. Жизнь несправедлива.
— Да, — медленно согласилась Марта. — Часто несправедлива. И иногда кто-то решает эту несправедливость… исправить. Своими руками.
Тишина повисла в комнате, густая и тяжёлая. Звук работающего где-то компрессора казался оглушительным.
— Это… против закона, — тихо сказал Алекс, играя свою роль до конца.
— Закон, — Марта отложила блокнот, — иногда похож на дырявое решето. Правда ведь? Сквозь него проскальзывает много всякой… грязи.
Она смотрела на него. Не обвиняюще. С интересом. С пониманием. То самое понимание, которое он уловил в своём сне. Оно было здесь, в этой замасленной конторе, и оно было опаснее любых подозрений.
— Наверное, — снова пожал плечами Алекс, отводя взгляд к окну. — Я не очень разбираюсь в таких вещах.
Марта позволила паузе затянуться ещё на несколько секунд, затем кивнула и встала.
— Спасибо за ваше время, Алекс. Если что-то вспомните…
— Конечно, детектив. Обязательно.
Он проводил её взглядом до машины. Она села, но не завела мотор сразу. Сидела, смотря на мастерскую. Потом достала телефон.
Алекс вернулся в гараж. Руки сами нашли отвертку. Он начал разбирать узел с методичной, почти болезненной точностью. Внутри всё горело. Не от страха. От возбуждения. Она видела. Не улики — их не было. Она видела суть. И она не пришла его арестовывать. Она пришла… познакомиться. Сделать первую оценку.
Он посмотрел на свои руки, сжимающие металл. Они больше не дрожали. В них была твёрдая, холодная уверенность. Игра началась по-настоящему. И его противник оказался достойным. Возможно, единственным достойным, кого он когда-либо встречал.
6.
Вечером, уже дома, Алекс достал из тайника в полу — под незакреплённой половицей — толстую, потрёпанную тетрадь. «Досье». Он открыл её не на последней странице с Фростом. Он пролистал назад, к самым первым записям. К тем, что были из Техаса. К тем, с чего всё началось.
Там были не только имена. Были вырезки из газет, напечатанные скриншоты из соцсетей, схемы, фотографии. Архив боли, которую он собирал пять лет. Архив причин, по которым «милый Алекс» должен был умереть, чтобы родился Судья.
Он нашёл то, что искал. Старую, пожелтевшую газетную заметку о нападении на гея в Хьюстоне. Парня избили до полусмерти. Нападавшие — подростки из «благополучных» семей. Отделались условными сроками и курсами толерантности. Жертва, Ник… он выжил, но сломался. Переехал, сменил имя. Алекс иногда получал от него сообщения. Короткие, безумные. «Ты помнишь? Ты помнишь, что ты сделал?»
Алекс закрыл тетрадь. Да, он помнил. Он помнил, как впервые почувствовал хруст чужих костей под своими костяшками. Помнил вкус крови во рту — не своей. Помнил дикий, первобытный восторг и следующий за ним всепоглощающий ужас. Именно тогда он понял две вещи: что в нём живёт монстр, и что этот монстр может быть полезен.
Он подошёл к окну, закурил — редкая для него слабость. На улице снова стемнело. Где-то там, в другом конце города, детектив Рейес, наверное, изучала доску с фотографиями. Соединяла точки. Искала шаблон.
«Ищи, детектив, — думал Алекс, выпуская струйку дыма в холодное стекло. — Ищи историю. Мою историю. А я пока найду для тебя следующую точку. Яркую. Неопровержимую. Чтобы ты ни на секунду не усомнилась, за кем охотишься».
Он потушил сигарету, поймав своё отражение в тёмном окне. В нём не было ни милого механика, ни яростного мстителя. Был только холодный, безжалостный расчет. И где-то в глубине — искра странного, извращённого уважения к женщине, которая смотрела на мир через то же треснувшее стекло, что и он.