Южный человек никак не реагировал на Чехлова, будто тот и не входил, да и вообще не существовал. Секретарша Наташа сидела молча, растерянно тараща глаза на происходящее…
Через сорок минут Маздаев был занят, через час занят. Торчать в приемной было унизительно, и Чехлов вернулся на кафедру, сказав маздаевской секретарше, чтобы перезвонила, когда освободится. Никто не перезвонил.
Какой-нибудь год назад Маздаев был никто, ничтожество, паршивый завхоз, и с научными сотрудниками угодливо здоровался первым. Но пришли новые времена, главной ценностью в институте стали свободные площади, и Маздаев круто пошел вверх. Теперь он именовался заместителем директора по экономике, имел отдельный кабинет, с младшими научными не здоровался вообще, и даже профессорам кивал небрежно, как начальник. Он купил три новых пиджака, красный, голубой и песочного цвета, а месяц назад приехал на работу на «мерседесе».
— Скоро весь институт сдаст, — сказала Наташа, кивнув в сторону двери, — сделают тут какое-нибудь «Баварское пиво». Пробьют стену, навесят решетки, амбалов у входа…
— А чего, — пожал плечами Чехлов, — рынок так рынок. Можно сразу публичный дом.
Идея понравилась обоим, и они стали обсуждать, кто кем будет в публичном доме. Маздаев, конечно, директором, директор, наоборот, заместителем по девочкам, аспирантки — зарабатывать в койках, а зав кафедрой истории Водохлебова сама станет приплачивать клиентам…
— А вы кем будете? — спросила Наташа.
— А я буду твоим сутенером. На тебе можно такую валюту качать!
По нынешним временам это был комплимент.
Настроение, однако, от всей этой болтовни не улучшилось.
— А, кстати, почему именно нас сдают? — мрачно поинтересовался Чехлов. Он так и сказал — не лабораторию, не помещение, а — нас.
— Первый этаж, — вздохнула Наташа.
— Так ведь и математика на первом этаже. Там и пространства больше.
— Подсуетились, — сказала Наташа, — они под него Нинку подложили.
— Какую Нинку?
— С попой.
Определение было странное, но Чехлов сразу понял, о ком речь. Новенькая лаборантка, с пустым кукольным личиком, зато длинноногая, с великолепной, туго обтянутой задницей, иногда встречалась ему в коридорах, вызывая кучу эмоций, среди которых не было ни одной пристойной. Хотелось пригнуть ее к ближайшему подоконнику, задрать юбчонку, рывком стянуть колготки… Дальше Чехлов старался не думать. В институте не было принято спать с подчиненными, это могло сказаться на карьере, и Чехлов со своими девочками кокетничал, но рубеж не переходил. Теперь, выходит, традицию нарушили. И кто — Маздаев! Бог ты мой, куда мы катимся…
— Дура, — сказала Наташа, — но свою выгоду знает.
— Это Маздаев — выгода?
Наташа словно бы поблекла:
— Эх, Борис Евгеньевич…
А чего, понял он, конечно, выгода. Плюгавый, невежественный — да. Но ведь «мерседесы», даже подержанные, покупают не с институтских зарплат. У каждого времени свои герои. Нынче, выходит, такие. И первое, что делают, — всё, куда дотянутся, гребут под себя. Было нельзя, теперь можно.
Он глянул на Наташу. Приятная, в общем, девка. И хорошая. И знают друг друга, как два каторжника с одной галеры. Всегда немножко жалел, что нельзя. Но теперь-то… Позвать в субботу за город, дома сказать, что конференция…
Чехлов отвел глаза. Какой там за город! За город — это как минимум кафешка. А бабки? Бог даст, в понедельник дочка про них не вспомнит. А если вспомнит?
Позвонили. Трубку взяла Наташа — от директора передали, что в четыре собрание. Внезапное собрание ничего хорошего не сулило. Хотя, с другой стороны… Шевельнулась надежда: а вдруг их кафедру сдадут в аренду, зато деньги пустят им же на зарплату? Но надежда была лакейская, а, главное, глупая: если будут деньги, Маздаев купит себе второй «мерседес».
Собственно, дело было не столько в Маздаеве, сколько в директоре. Год назад, еще до всех маздаевских художеств, он сдал какому-то кооперативу огромный подвал. Сдал за гроши, а после каялся на ученом совете, охотно признавался в некомпетентности и обещал, что в следующий раз не промахнется. Все понимали, что лично он не промахнулся и в этот раз, но фактов не было, свидетелей не было, и даже маленькое сомнение прозвучало бы злобной клеветой. Потом директор возвысил Маздаева и этим как бы устранился от всякой хозяйственной прозы. Чехлову он был еще противней, чем даже Маздаев в своих красноголубых пиджаках.
Собрание открыл директор — уютный толстячок с ласковыми движениями и благодушной улыбкой. Тема — об экономическом положении института. Сообщение Маздаева.