На этот раз Маздаев вышел в песочном пиджаке, туфли на мощном каблуке приплюсовывали ему сантиметра четыре. Работа в институте, хоть и завхозом, Маздаева все же образовала, кое-каких терминов нахватался. Он говорил о ситуации, о конъюнктуре, которая сложна, но может улучшиться, и об изменении психологии, которое необходимо каждому. По уверенному тону было ясно, что сам он психологию уже изменил.
Это был театр абсурда. Абсурдно было уже то, что дурак говорил, а сто умных слушало. Он их учил! Но он ездил на «мерседесе», а Чехлов уже два года на трамвае — старый «москвичонок» сгнил до такой степени, что продать удалось за сущие гроши, покупатель, мужичок из автосервиса, вручая двести баксов, сказал, что платит не за машину, а за техпаспорт. Так что сейчас приходилось не только слушать, но еще и делать заинтересованный вид. Маздаев между тем решительно утверждал, что без реорганизации не обойтись, он подготовил предложения, но их еще надо проработать. Поэтому он предлагает принять решение в принципе, поручив руководству решить детали в рабочем порядке.
Чехлов хотел спросить, в чем будет заключаться реорганизация, но не решился. Решилась Портнягина, глупая громогласная баба, в былые времена незаменимая парткомовская активистка — ее обычно выпускали, когда срочно требовалось резать правду-матку. О том, что ее сектор ликвидируется, знал весь институт. В принципе польза от нее была нулевая, давно пора гнать — но сейчас все смотрели на нее сочувственно, боялись прецедента: если сегодня выгонят ее, кто знает, чья очередь следующая.
Портнягина спросила:
— А в чем конкретно заключается ваша реорганизация?
— Конкретно — в рабочем порядке, — стоял на своем Маздаев.
— А если вместо института откроют публичный дом, это тоже будет реорганизация? — пошла в атаку Портнягина. Идея явно витала в воздухе. В задних рядах кто-то осторожно захлопал, пряча ладоши за спинками стульев.
Маздаев воззвал к серьезности. Директор поспешил к нему на выручку. Широко улыбнувшись, он сказал, что идея Нины Игнатьевны с публичным домом интересна, но осуществить ее сложно, так как придется набирать контингент со стороны, ибо раньше, приглашая сотрудников, он не предвидел в будущем такой специализации института. Он же как директор предпочитает сохранить тот коллектив, какой есть. В конце концов, у каждого свои проблемы, семьи и не заботиться о людях, вместе с которыми пройден немалый путь, нельзя.
— Рынок рынком, но ведь и коллектив остается коллективом, и его надо беречь, — уже серьезней закончил директор и попросил Юрия Георгиевича продолжать.
Все понимали, что директор лицемерит, что плевать ему на коллектив, что вот уже год он раскатывает по заграницам, словно какой-нибудь президент, вместе с женой, что суточных ему выписывают по двести долларов на день, хотя за гостиницу всегда платит принимающая сторона, и что подарки туда он везет за счет института, а ответные дары нагло тащит домой. Но слова про коллектив, который надо беречь, звучали успокаивающе, и зал встретил их сочувственным шумком. Сам Чехлов вдруг обнаружил, что одобрительно кивает, запрезирал себя, но кивать не перестал. Жизнь приучила.
Маздаев полистал бумажки, лежавшие перед ним на кафедре, выбрал одну и отставил подальше от глаз — он молодился и очки не употреблял, по крайней мере, на людях.
— Я хотел бы зачитать… — начал было он, но зачитать не успел, так как Портнягина громко выпалила:
— Не надо «мерседесы» покупать, тогда и коллектив будет!
В зале с удовольствием хихикнули: портнягинский выпад был, как всегда, бестактен и бестолков — но она заговорила о том, о чем другие молчали.
— Ну, друзья, — сказал директор и поморщился, — зачем же так. Вместе работаем, друг друга уважаем. И разговор серьезный.
Зал трусовато молчал. Молчал и Чехлов. Все же здорово они изменились за последнее время. Рынок положил равнодушную руку на горло прежней жизни, и все они эту руку ощущали. Конечно, та жизнь была убогая, голодная, тюремная — но каждый был уверен, что хоть тюремная пайка ему все же достанется. Как сложится теперь, не знал никто. Деньги стремительно дешевели, да и не было их — зарплату не привозили по два-три месяца. На ученых советах директор говорил, что деньги надо зарабатывать. Как зарабатывать, никто и понятия не имел. Вот и теплилась в ослабших душах хилая надежда, что директор с Маздаевым, хоть и откровенные воры, в новой реальности сориентируются, денег добудут и сослуживцам авось что-нибудь тоже перепадет.
— У вас все, Юрий Георгиевич? — не столько спросил, сколько подытожил директор.