Неловкость в торге скоро прошла, и теперь тревожило лишь одно — вдруг ненароком наткнется на знакомого. Однако знакомые у Чехлова были, как и он, интеллигенты, безответные и бесперспективные гуманитарии третьего ряда, какие-нибудь кандидатишки на нищенских окладах, почасовики, библиотекари — такие леваков не берут, их транспорт — метро, или автобус, или трамвай, и то стонут, что билеты подорожали.
Деньги шли регулярно, когда гуще, когда жиже, но шли. Чехлов их почти не тратил, разве что на бензин да на какую-нибудь слойку с повидлом, перехватить между ездками. Каждый вечер, приходя домой, он совал в стенной шкаф, в карман старой куртки, горсть мятых, кое-как расправленных бумажек. Это была как бы копилка. Сколько там набралось, он примерно знал — но не пересчитывал, чтобы не сглазить. Это опять-таки было как в преферансе: начнешь в середине игры подсчитывать выигрыш — и все, сломалась карта, ушла удача.
Теперь Чехлов был уже безоговорочно благодарен Валерке: развлекался, скотина, ну и черт с ним, зато реально помог, вывел из тупика, избавил от ежедневной подлой дрожи в спине, от необходимости поддакивать пузатенькому вору и с тревогой наблюдать, как с палаческой деловитостью пробегает по коридору маленький озабоченный человечек, нуль на коротких ножках, бездарь, дурак, ничтожество, вершитель его, Чехлова, судьбы. Слава тебе, господи, не надо не только ходить в контору, но и думать о ней, и вспоминать, разве что вот так, с мстительной ухмылкой. Считали, держат за глотку? Да имел он их всеми способами, какие есть, русскими и французскими!
Жена теперь была тактична, раздражающих тем не касалась, лишь изредка, пробросом, словно просто из вежливости, интересовалась, как дела. Он отвечал, что вроде налаживаются, пока выполняет разовые поручения, но шансы есть и на большее. Может, придется какое-то время заниматься устным переводом — но сейчас время такое, выбирать не приходится, главное, устоять на ногах, пока не уляжется вся эта перетряска. Зато с деньгами лучше чуть не в два раза (это он говорил из осторожности — с деньгами было лучше раза в четыре). Анька, умница, в детали больше не лезла. Но однажды, тоже пробросом, как бы вслух подумала, что на осень понадобятся сапоги и разумней бы решить проблему сейчас, потому что в сезон цены наверняка подскочат.
— А сейчас почем? — неконкретно полюбопытствовал Чехлов.
Жена назвала цифру — вполне божескую. У нее в библиотеке никого не сокращали, но зарплата у работников культуры была такая, что на всю оставшуюся жизнь приучила к минимальным ценам.
— Ладно, посмотрим, может, второго кое-что будет, — неопределенно пообещал он. Дата выскочила из памяти автоматически — святой день зарплаты. И приятно было сознавать, что теперь для него что второе, что двадцать второе — один хрен, без разницы, теперь у него зарплата каждый день.
Вот так подумал Чехлов и поймал себя на том, что словарь его изрядно изменился, даже мысли укладываются в иной лексический пласт — так что, если, например, возникнет блажь выпить пива у ларька, в толпе неряшливых завсегдатаев он не будет смотреться совсем уж чужим. И это не огорчило, а обрадовало: ведь профессорская гладкость речи, по сути, тоже была навязана жизненной ролью, как обязательный галстук, как бородка, как круг общения, как умение на ученом совете обтекаемо хвалить чьи-то никому не нужные статьи и обтекаемо благодарить, когда хвалят твои, тоже никому не нужные. А теперь оковы сброшены, врать не надо, и ходи, в чем хочешь, и любой жаргон годится, лишь бы отвечал сиюминутной душевной потребности.
Новая работа была как театр, верней, как незамысловатый отечественный детектив — действие медлительно, обстановка банальна, но читать все равно любопытно. Какие только люди не садились в машину! Чехлов был коренной москвич, сколько лет тут прожил, а многого все же не знал, особенно в последние годы все дальше отходила меняющаяся реальность — институтские коридоры, галстук, бородка, гладкая речь коллег словно толстым витринным стеклом отгораживали от шумов и запахов живой жизни. Теперь ежедневно нагонял упущенное.