— Кто? — удивленно прозвучало в трубке.
Удивление это не значило ничего, и я повторил, как ни в чем не бывало:
— Федулкин.
— Крыша поехала, — объяснила Дуня кому-то рядом и лишь потом посоветовала мне: — Знаешь что, Вася? Не ищи приключений, они тебя сами найдут.
— А меня обижать не за что, — возразил я, — я Федулкина всегда хвалил.
— Да пошел ты со своим Федулкиным! — взорвалась она, но вдруг быстро проговорила: — Ладно, потом.
И вновь из трубки пошли гудки.
Вскоре опять позвонили — но теперь на мое «алло» никто не ответил.
Я снова глянул с подоконника вниз. У соседнего подъезда никого не было. Оглядел сверху двор — он был абсолютно безгрешен, ни одной опасной фигуры. Похоже, игра кончилась.
Мне вдруг стало удивительно легко. Все-таки эта глупость нервы потрепала. Черт бы их всех побрал с их хепенингами, суки, юмористы за чужой счет.
Опять позвонили. Я пару раз сказал «алло» и уже хотел класть трубку, но оказалось, Антон.
— Все в норме? — спросил он. Голос был странный, словно бы пустой, никакого выражения.
— Естественно, — сказал я, — а у тебя?
И опять он ответил через паузу:
— Понимаешь… В общем, за мной тоже следили.
— Как? — не поверил я. — Я же в окно смотрел, тот в свитере так и остался у подъезда.
— А там еще один был, на улице. Может, и ошибаюсь, но вряд ли. Специально попетлял. Куда я, туда и он.
— И чем кончилось?
— Схватил частника, проехал две улицы и нырнул в метро. Оторвался.
— Хепенинг разрастается, — задумчиво проговорил я. — У тебя нет ощущения, что Федулкин малость заигрался?
— Это не Федулкин, — тем же пустым голосом ответил Антон, — Федулкина в понедельник хоронят.
— Да ты что?! — заорал я.
— Вот так вот, — сказал Антон, — я на него грешу, а он в морге. В четверг ночевал у Нинки, в пятницу не вернулся. А утром нашли на тротуаре у детского садика.
— И кто его? — спросил я отупело.
— Они не докладывали. Чем-то по голове, насмерть.
— А Нинка что говорит?
— Она же дура. Кусок мяса. Вопит, что ни при чем тут, и все.
Он замолчал. И мне говорить не хотелось. Потом я все же произнес неопределенно:
— Что-то мне все это здорово не нравится.
Тут же мне стало стыдно, потому что подумал я не о Федулкине, лежащем в морге, а о нас, живых. Но, похоже, и у Антона мысль качнулась туда же.
— Я вот колеблюсь, — сказал он, — может, сразу стоило в милицию позвонить?
— И что сказать?
— Приехали бы хоть, паспорта у этих проверили.
— Думаешь, приедут?
— Толково объяснишь, приедут. А так что — сидеть и ждать?
Тут я задал вопрос, который не шел у меня из головы:
— Как думаешь, Федулкин и что за нами следят — как-то связано?
— Сам башку ломаю, — сказал Антон. — Связи вроде и нет, но, с другой стороны, друзья, одна компания. Его убивают, за нами следят. За обоими. Многовато случайностей.
— Глянь в окно, — попросил я, — есть кто?
Антон жил на втором этаже, у него обзор был хороший. Сам я тоже пошел к окну, на подоконник даже не влез, а прокрался, закрываясь занавеской: я не знал, чего можно ждать, значит, ждать можно было всего. На сей раз я увидел двоих — один стерег подъезд, только не читал, а прогуливался, другой в проходе, у стены, стоял и курил. Новые мужики были или те же, разобрать было трудновато, на весь двор горело два фонаря. Но курившего в проходе я вроде бы узнал — тот, что следил за мной по городу, а потом пугал в переулке.
Я вернулся к трубке. Антон сказал, что у него перед домом никого нет, во всяком случае, не видно, а у них там и спрятаться негде, улица да напротив забор. Я рассказал, как у меня.
— А эта больше не звонила?
Я сразу понял, о ком речь:
— Велела не высовываться.
Он думал секунд пять, не больше:
— Надо звонить в милицию. Звони прямо сейчас.
— А что скажу?
— Как есть, так и скажи.
Я попросил:
— Звякни ты, у тебя лучше получится. Тем более ты тех двоих рядом видел, а я из окна.
Помедлив, Антон обещал позвонить.
Мне оставалось только ждать. И сразу появилось пустое время, то есть свободное — но вот для чего? Звонить? Кому? И — что сказать? Была мысль набирать чуть не все номера знакомых и, так сказать, информировать, чтобы, если что, хоть люди знали, авось кто и придумает, как помочь. Но потом остановило самое простое соображение: а если — ничего? Если те внизу просто уйдут и никогда больше не возникнут? Выяснится какая-то их ошибка, поймут, что я им ни с какой точки зрения не интересен, исчезнут, и все — что тогда? Тогда я на годы и годы стану живым анекдотом, суетливым трусом, и друзья-приятели по любому поводу станут вспоминать, что паникеров в войну расстреливали.