– Никто ничего не знает, – рассмеялся Пике. – Но раз ты такой умный, скажи, почему люди не могут жить в мире?
– Потому что у них разные цели и потребности, – не задумываясь, ответил я.
– Нет, наоборот, они одинаковы. Если ты и твой соперник, допустим, голодны, а хлеб только один, разве ты будешь любить своего врага? Или попытаешься отнять у него хлеб?
– Но ведь его можно разделить.
– Не все можно разделить, Андрэ, – ты снова ошибся, – сказал Пике. – Жадность и жажда власти правят Миром, а еще бесконечное одиночество человека. Мир бессмысленен в своем начале.
– Но ведь всему должна быть причина, всему должно быть объяснение! – воскликнул я.
– Но не все можно объяснить, – мрачно парировал Пике.
– С вами не договориться, – рассмеялся я. – Вам бы поговорить с одной моей хорошей знакомой, уж она бы положила вас на лопатки! А со мной… Просвещенный Пике всему найдет антипод, ведь он так любит теорию противоположностей.
Пике встрепенулся и спросил:
– Почему вы так назвали меня?
– Просто назвал, – ответил я, вспомнив, что так называл его Жука в наших разговорах. – А что?
– Так называл меня один друг. Где-то он сейчас? – задумчиво произнес хот.
Я вспомнил Жуку, истекающего кровью, и мне захотелось рассказать Пике, как он погиб, но я молчал. Я не должен был себя выдавать.
– Ваш друг? Он был хорошим человеком?
– Да, прекрасным. Он любил меня, как брата. У него были великие помыслы и верная рука. Он был моим любимым учеником, но самым непутевым человеком, и, в конце концов, сошел с ума.
– Возьмите меня в ученики, – серьезно предложил я.
– А не поздновато ли вам учиться, уважаемый хот, – рассмеялся он. – Вам самому впору учить других.
– Но не Светлоокий ли давал наказ учиться всему, пока он не призовет нас к своему трону?
– Верно. У вас удивительные познания в религии.
– Я хорошо учусь, – хмыкнул я, вспомнив Донджи и его длинные проповеди.
С этих пор Пике начал меня обучать в шутку, конечно же, где это видано, чтобы один старик поучал другого! Но постепенно наши шуточные занятия приняли серьезный оборот. Я учился философии – самой бесполезной на свете науке, которая, тем не менее, затягивала, как омут, манила, как прекрасная девушка. Когда мы закончили занятия по философии, Пике уже мог сидеть на диванчике, добираясь туда с моей помощью. Он показал мне свиток о владении боевым мечом, и я под его чутким руководством овладел некоторыми приемами. Мне настолько понравилось, что я не упускал момента позаниматься с мечом или хозяином зверя. Кстати, Пике пришел в настоящий восторг, увидев мой клинок. Он долго вертел его в руках и с восторгом рассматривал, потом заявил, что это хорошее оружие, легкое и разящее точно в цель.
– Подобную вещь могли сделать только старые хоты, – заявил он, возвращая мне кинжал. – Это рука мастера.
– Этот кинжал предназначался лучшему воину, чем я, но этот воин погиб в битве с серебряным зверем. Пролежав много лет в общей куче клинков, он достался мне. Этим кинжалом, – я рассмеялся, – я пытался убить серебряного зверя.
– И как, получилось?
– Нет, но он помог мне избегнуть смерти от змеиного яда и руки человека. Я убил серебряного зверя другим оружием, – не устоял я и похвалился.
– Ты убил серебряного зверя? – удивился Пике.
– Было дело, – со скромной гордостью ответил я, достав из-под одежды висящий на ремешке коготь.
Пике взял его в руки и долго, не отрываясь, смотрел.
– Просто невероятно, сказал он, возвращая мне амулет.
– Правда, мне пришлось продать саму шкуру, чтобы выручить из беды друзей, – поведал я, проклиная свой длинный язык.
– Верно, они были очень дороги тебе, – заметил Пике, как-то странно глядя на меня…
Я подумал, что слишком расслабился и сдружился с Пике, нужно быть осторожнее и не болтать о прошлом.
Но время бежало, время мчалось, оно, не сворачивая, несло меня по судьбе к тому единственному, что я готов был вернуть даже ценой жизни в моем мире.
Время безумно, его просто не существует, ведь у него нет антипода, как сказал бы Пике; я одушевил свое время, я превратил его в антисебя, но и над ним я не властен.
4.
Это случилось примерно через два месяца после того памятного дня, когда Пике попал под копыта лошади, и судьба таким нелепым и странным образом поселила нас под одной крышей. Дивная осень упала на Город, да так и не смогла встать. Мучительная жара сменилась теплым бархатным фонтаном, брызгами вселявшими в сердца тревожную тоску грядущей зимы, и бешенство вселилось в людей, и стали толпы жителей Империи наводнять Город, как рыба идет на нерест, и ожил Город.