– Слышал, – ответил я, усаживаясь рядом с ним.
– Не нравится мне настроение Хоросефа и его шайки, – хмуро пробурчал Жука. – Люди возмущены и не хотят платить налог, все виноват Хоросеф, именно он настроил народ против Беристера, а ведь самое лучшее в этой ситуации сидеть тише мыши, выгрести все из амбаров и припрятать получше, где-нибудь в лесу. А они такую бучу подняли – вопли и плач стоят по всей округе. Одним словом – дураки.
– Эх, Жука, – посетовал я. – Хоросеф с Зеноном задумали послать Беристеру подарок и упросить его объехать деревню стороной. Зенон будет гонцом, везущим подарок.
– Я же говорю – идиоты, – Жука рассмеялся. – Да Зенон при виде главного сборщика обмочится у него на глазах. Могли бы придумать что поумнее, ведь это, наоборот, привлечет Беристера в Сарку, он не дурак и сразу поймет, что если эти «бедняки» смогли собрать такой подарок, то в деревне наверняка найдется, чем поживиться еще. Эти придурки никогда не имели дела с главным сборщиком и не знают его сволочной нрав.
– Надо сказать об этом Хоросефу, – встревожился я.
– И не вздумай, – предостерег меня Жука. – Хочешь неприятностей? Желаю тебе не высовываться и не привлекать внимание, а то попадешь в дерьмо, еще хуже, чем сейчас ты барахтаешься. Ты же знаешь, что когда приходит беда, Светлоокий требует жертв.
– Знаю, – рассмеялся я, – старик Донджи просветил меня на этот счет. Но мне кажется, что я слишком жирная птичка для него.
– Эх, сколько тебе повторять, Андрэ! Донджи очень умен. Он первый подаст идею принести в жертву демона.
– В жертву?! Человеческие жертвоприношения?!
– А ты думал! – Жука поболтал ногами в воде, окончательно смывая грязь. – Я тебе об этом и говорю – не высовывайся, не показывайся на глаза Хоросефу и его шайке, не наводи их на худые мысли. Это опасно. Кабы я знал, что все так обернется, давно бы уже увез тебя отсюда.
– Может быть, бежим, воспользовавшись суматохой? – загораясь, спросил я.
– Нет, нельзя, тогда тебе точно конец, поверь мне. Ждать, Андрэ, нужно уметь ждать, нужно затаить искру, чтобы потом в нужный момент, она вспыхнула костром восстания, заполыхала ярким пламенем надежды. Ты должен научиться ждать, ты слишком нетерпелив и не умеешь извлекать выгоду из своего нынешнего положения. Вот, посмотри на меня, я сидел и ждал тебя на берегу, и я нашел выгоду – помыл ноги. Так и ты – зря отпустил Серпулию, сейчас был бы надежно прикрыт семейными узами и получал бы по ночам удовольствие. А то поди, так-то, никого не трахать в твоем возрасте трудновато. Оттого у тебя и характер несдержанный.
– Я не мог так поступить, ты же знаешь, – ответил я. – Я сделал это по велению совести, а она у меня еще есть, и я не демон, – в довершение всего сказал я.
– Ну да, рассказывай басни…
Мы проговорили с Жукой до самого обеда и, договорившись, прийти вечером за объедками к Фелетине, бродяга пошел вдоль реки к омуту поймать пару рыбешек себе на обед.
Хоросеф, к моему удивлению, на обед не явился, а Фелетина была так расстроена, что на вопросы мои не отвечала. Обед прошел в тревожном молчании. Я понимал ее состояние, но забота о своей шкуре была мне дороже ее слез. И слова Жуки не шли у меня из головы.
Хоросеф появился только вечером, усталый, злой и очень расстроенный. Он посмотрел на меня тяжелым раздраженным взглядом и сказал:
– Сегодня, брат, нам не придется сомкнуть глаз. Хоть Зенон уже и вышел в путь с подарками, я думаю, есть смысл припрятать наше добро подальше.
Хоросеф выломал несколько досок пола, открыв небольшой, но сухой и чистый подвал. Всю ночь мы сгружали саракозу и зерно на тележку и ссыпали в него. Когда амбары наполовину опустели, подполье было набито почти до краев. Теперь пришла очередь драгоценностей Фелетины, роскошных меховых одежд Хоросефа и с особым тщанием поверх всего была уложена шкура серебряного зверя, матово отсвечивающая в мерцающем пламене свечей. После чего, уже перед самым рассветом, Хоросеф забил доски на место и, потоптавшись, проверил, все ли в порядке.
– Настали, настали дурные времена, – проговорил он басом, устало садясь на лавку. – Все в моей деревне идет не так, как раньше. Народ распоясался и не слушает больше никого, женщины стали распутны и решают все сами, люди набожника не дают прохода мирным хотам. Мир, куда катишься ты?! – возопил он, потрясая кулаками. – Бог велик, и с небес видит все, он видит: я сделал, что мог для блага своего народа, но глупые люди, они не понимают этого, они хотят сами все решать. Невежды! Мир, куда катишься ты?!
Признаюсь, в тот миг я понимал Хоросефа лучше всех. Так неподдельна была его горечь и забота о своих людях, что я, забыв о разделяющей нас неприязни, искренне посочувствовал ему. В этом была катастрофа его жизни – он занимался не своим делом, он был воином, он был охотником и никудышным правителем.