Работа у меня была адская. Вечный шум был ее обязательным атрибутом. Толпы народа вываливались с площади через ворота, а возле этих ворот я и сидел. Здесь было все: склоки и ссоры, толкотня и ругань, скрипящие повозки и клубы пыли, поднятые копытами проехавшего мимо конного. Иногда кто-нибудь из пестрой толпы останавливался, чтобы купить у меня булку, и обслужить его надо было быстро, иначе на дороге с потрясающей скоростью образовывалась пробка, и очень взрывоопасная пробка; как лава, начинала она кипеть, разнообразные ругательства камнепадом сыпались на головы.
К концу дня я был похож на выжатую тряпку, вернее на истоптанную тряпку, потому как это сравнение первым приходит мне в голову. Весь день мне морально приходилось защищаться от грязных скандалов и физически от грязных ног, в толкучке грозящих раздавить мои пироги и булки и оттоптать руки. Поистине, дорогой ценой доставался мне мой империал! Но самое ужасное случалось, когда кто-нибудь из знати решал проехать именно через южные ворота. Бешеный конный конвой разгонял толпу, не скупясь на пинки и удары мечом, народ буквально лез друг другу на головы. Тогда я быстро сворачивал мешковину с булками и запихивал ее за пазуху, иначе хлеб с моим низким столиком был бы растоптан. Больше всего я боялся этого, ведь тогда мне пришлось бы долго бесплатно работать, а это означало конец удобной жизни.
Я все так же квартировался в трактире, и меня это устраивало, я даже слегка подружился с хозяином, если он знал значение слова «дружить», в чем я очень сомневаюсь. Он был нелюдим и зол, но я старался не обращать внимания на его плохие качества, то есть на него в целом. Соседей я благоразумно избегал: я стал острожен. Считая меня мудрецом, люди приставали ко мне с просьбами дать совет, а я старался не попадаться им на глаза и предпочитал обедать в своей комнате купленным на базаре.
Единственным, в чем я действительно нуждался, была одежда. Я имел очень потрепанный вид и был похож скорее на нищего, чем на торговца. Рубаха моя была штопана-перештопана, а обувь и вовсе перемотана веревкой, дабы подошва не отпадывала при ходьбе. Я мог бы найти комнату подешевле, но в таком случае не был бы уверен в сохранности вещей и жизни, потому что трактирное воровство процветало, а человеческая жизнь ничего не стоила, если конечно, это не жизнь богача или аристократа.
Именно поэтому я продолжал влачить полунищенское существование, предпочитая дорогое, но безопасное жилище.
Иногда я думал: для чего я приехал в Город Семи Сосен. Что я мог найти здесь: смысл жизни? Как я жил в страхе и отчаянии, так и продолжал. Я мечтал вырваться из плена Хоросефа, грозившего мне гибелью, но разве здесь я в большей безопасности от рокового случая, разве здесь я не обречен на постоянную борьбу с естественным отбором? Что я буду делать? Торговать булочками, пока не погибну от руки разъяренного покупателя, нашедшего в хлебе таракана, или под копытами коня. В чем теперь смысл жизни? Как не было его, так и нет. Зачем говорил Жука, что это Город Мечты? Он врал. Это Город Семи Страхов. Хотя страха я уже не ощущал, осталось лишь неприятное ноющее чувство подстерегающей опасности на уровне интуиции; и вот это-то чувство не покидало меня ни днем, ни ночью.
Как хорошо, что после тяжелого дня сон мой был крепок, и не приходилось пол ночи мучиться и терзаться сомнениями. Лишь бредя уныло домой, я иногда раздумывался, и тогда все было ужасно. Я старался не вспоминать последнего трагического дня Сарки, кажется, это был не я. Я не жалел, что покинул сгоревшую Сарку. Как бы я смог жить с теми людьми, которые сначала желали мне смерти, а потом предлагали свои жизни. Старался я не думать и о предсмертном желании Жуки, бродяга был просто одержим идей воскрешения Мира, но я видел этот мир – варварская отсталость, что здесь было воскрешать! Я старался не думать, но думал, и жизнь становилась день ото дня все бледнее и безжизненнее. Я терял вкус к жизни.
Порой черное отчаяние овладевало мной, я вспоминал о маме, Лене, Маринке, Люсе. И тогда я желал смерти, и лишь трусость мешала мне покончить с собой.
Поначалу я пытался разговаривать с соседями по рынку. Слева от меня сидел Навус – бойкий молодой человек, он продавал кованые изделия и делал ключи, справа – Тондорамунотас (имя я долго не мог запомнить), хот, он сбывал дешевые шкурки, и, несмотря на то, что торговля совсем не шла, приходил на рынок каждый день. Я пытался разговаривать с ними, но это было еще мучительнее, чем молчание. Навус либо сыпал пошлостями, либо, не замолкая, объяснял разницу между холодной и горячей ковкой. Тондо, как истинный хот, был молчалив, хоть и не так глуп, как Навус, но вытянуть из него слово было большой проблемой. Поэтому и я предпочитал молчать.