Родни тревожно мерял шагами комнату. На одном конце его взгляд натыкался на пустырь и низкую ограду, на другом — на бога и женщину, слившихся в каменном объятии. От его ходьбы воздух в комнате пришел в движение. Пламя в горшках колебалось, фитиля оплывали, а по потолку ползли перекрученные тени. В душном воздухе висел запах благовоний и древесного дыма и пульсировал монотонный шум. С одного конца он видел распрямленную спину Гуру и его спутанные волосы, а с другого — встречался с его взглядом.
Это был взгляд глаз Северного моря, серых глаз Английского канала, и в их сетчатку навеки впечатались тридцать лет. Тридцать лет бесконечно плодящейся нищеты, рассыпающегося и постоянно возрождающегося праха, кружащих стервятников, свинцового неба, теплых дождей, бушующей похоти и серебряной кожи. Когда-то он был так же свеж, как молодой Майерз: высокий юноша в мундире из красной саржи, который вместе с тысячами таких же, как он солдат, пил крепкий ром и ругался однообразной солдатской бранью. Индия прикоснулась к нему, но не раскаленной рукой смерти. Тогда его тело положили бы под плиту на обнесенном стеной кладбище, и стянутое судорогой, усохшее, потерявшее цвет, оно навеки бы сохранилось в английской памяти. «Здесь покоится рядовой N, Е.В. 124 пехотного полка, скончавшийся от холеры такого-то дня 1827 года, стольких-то лет от роду». И этих лет так мало… Родни выдел сотни таких могил.
Эти мертвецы принадлежат Англии и навеки останутся с нею под индийскими деревьями и индийским солнцем. И в конце времен их помянут вместе с юношами, которых опустили в море, и с девушками, которые лежат под холмами Девона.
Но этого высокого человека среди них не будет, потому что Индия прикоснулась к нему, и обратила его белизну в серебро. Она избрала его, заклеймила и с позором увлекла во мрак и ослепительный свет. После этого у него не могло быть другого хозяина, слуги или возлюбленной, кроме нее, и поскольку она ласкала его, и он носил ее отметину, ее люди преклонились перед ним.
Родни почувствовал, что к глазам подступают слезы. Луч света вспыхнул на спине Гуру, резкими тенями проступили лопатки. Индия забрала его, не оставив ему выбора. Как индус он был и здравомыслящ, и мудр, и возможно, даже милосерден. Родни сморгнул и крепко сжал зубы; как англичанин Гуру был, скорее всего, безумен и наверняка жесток. Они собирались убить Шумитру. Той ночью в шатре у водопада, когда она была вне себя, она бормотала бессмысленные слова: «Все зашло слишком далеко! Я не смогу ничего остановить!» Теперь он все понял: она знала о заговоре, и, отказав ей, он обрек на смерть и ее, и ее маленького сына.
— Рани предложила мне командовать своей армией. Ей известно о вашем заговоре. Почему она не обратилась к какому-нибудь другому англичанину?
— Может, ей что-то и известно, но она ничего не может сделать. Было время, когда ее устроил бы любой англичанин. Сейчас она все еще надеется, что вы передумаете — по причинам, которые, надо думать, вам понятны.
Родни еще раз прошелся по комнате и наконец принял решение.
— Ладно. Я расскажу ей все, что знаю. Если она пожелает, я со своим отрядом доставлю ее в английские владения, где она будет в безопасности. Мне все равно, что она натворила. Я не позволю этому кровожадному крысенышу Девану убить ее! Само собой, я обо всем доложу командиру, который меня послал. И если вы нам понадобитесь, мы разыщем вас, куда бы вы ни скрылись.
Уже четверть часа его неясно беспокоило еще что-то, что-то важное, касающееся его лично. Теперь он понял. Любой индийский правитель знал, что своим нынешним подчиненным положением он обязан дисциплине и профессиональному мастерству туземных армий Компании, потому что без туземных солдат у английского копья не было бы древка. Вполне вероятно, что и те, кто хочет свергнуть правителя, готовы будут заплатить высокую цену людям с такими навыками.
— Эти туземные офицеры и сипаи… Ваши люди не уговаривали их дезертировать, чтобы помочь при перевороте? Не заманивали возможностью пограбить, высоким жалованьем и тому подобным?
— Нет, сэр. Они здесь в поисках плотской любви и спасения души, как я вам и говорил. Они никогда не дезертируют. Вы и сами знаете.
Это было верно. Ему почти не доводилось слышать, чтобы сипаи дезертировали ради службы в княжествах, хотя те, кто уходил в отставку по возрасту или был изгнан по другим причинам, всегда могли найти раджу, жаждущего их нанять.
Взгляд Серебряного гуру снова устремился в никуда. Говорить было больше не о чем. Родни надо было разыскать Рани, предупредить ее и снова переплыть реку. Он сказал: