Булстрод и Пекхэм направились в гарнизонный штаб; Родни и Кэролайн медленно шли сквозь ряды казарм на север. Солдаты разбрызгивали воду из мехов, чтобы прибить дорожную пыль, и воздух был чистым и свежим.
Кэролайн сказала:
— Мы опускаемся все глубже, слой за слоем, и каждый следующий слой хуже предыдущего. Хотел бы я поверить, поверить по-настоящему, что мы добрались до самого нижнего слоя, но я не могу. А вы?
Он знал, что не может. Там, в глубине, клубились чувства и подозрения, для которых не было названия. Он знал только, что при одной мысли о них испытывает неловкость и стыд.
Он промолчал. Девушка продолжала бесстрастным печальным голосом:
— Я слышала, что у генерал-губернатора в Калькутте дворец в георгианском стиле, а его гостиная вся белая с золотом. Я так и вижу, как он, бедняга, сидит за столом, смотрит через окно в сад и ломает голову над тем, что случится, если в Кишанпуре произойдет восстание. Но долго заниматься этим он не может: ему и без того хватает, над чем ломать голову. Он, конечно, знает, что есть такой комиссар Делламэн, но вряд ли он знает его.
Родни кивнул. Генерал-губернатор ничего не знал о характере Чарльза Делламэна, который состоял у него на службе — ни о его способностях, ни о его скрытых амбициях, ни о его продажности.
— А потом — интриги рани, интриги девана, интриги Серебряного гуру. Мистер Делламэн поставил ногу в водоворот и его затянуло. А под этим — еще чьи-то интриги, и опять взятки и подкуп.
А под этим — что? Так глубоко она не спускалась; она не знала, что там, на самой глубине, зло невозможно отличить от добра. Пытаясь сделать это, ты сталкиваешься с восьмируким идолом и тебя внезапно охватывают его желания, так что ты подчиняешься его правилам и разделяешь его веру. Горбатый белый бык лижет что-то шершавым языком; ночь пахнет женщинами и высохшей мочой; вдоль фриза, изображающего бесконечно сплетающиеся тела, плывет дым; и люди горстями кидают красный и голубой порошок в человека в пестрой одежде, с соколом и кинжалом. Где здесь истина?
— Для нас, англичан, не может быть двух мерок — только одна. Мы должны держаться своей мерки или уходить отсюда. Мы не должны, как мы это делаем сейчас, сохранять касту неприкасаемых и запрещать самосожжение вдов, уничтожать произвол в одном княжестве и поддерживать его в другом. Наша правая рука не может быть восточной, а левая — западной. Индия вовсе не грешна — просто она живет на свой лад. Раз уж мы правим, мы должны править как индусы, или сделать индусов англичанами. Но мы не делаем ни того, ни другого. Мы все ведем себя, как мистер Делламэн. Мы поставили ногу в водоворот. Временами я верю, что нас затянет и мы все утонем. Бог накажет нас за непоследовательность. Как Он накажет меня.
Она резко свернула к бунгало Хаттон-Даннов, и Родни пошел дальше один. Сегодня на ней было бледно-голубое платье и широкополая шляпа. У нее были слишком тонкие запястья и слишком хрупкие плечи, чтобы выдержать груз таких забот. Теперь, когда он приглядывался к ней чаще, его удивляло, как он мог не заметить красоты ее лица — может быть, потому, что оно было полно силы и серьезности, особенно глаза. Ей не следовало терять этой серьезности — уж ему-то было хорошо известно, какой пустой становится душа, начисто ее лишенная — но ей следовало бы научиться хотя бы иногда расставаться с ней и смеяться. Она не имела никакого права, в свои-то годы, полностью отбросить чувство юмора и полностью посвятить себя непреклонному служению Господу. Разве Бог, кроме всего прочего, не создал смех? Но она была гораздо добрее, чем хотела казаться, и ему захотелось ей помочь.
Гарнизонная жизнь поджидала его, чтобы поглотить без остатка, как после первого возвращения из Кишанпура. Тогда он какое-то время сопротивлялся ее уютной привычности; теперь он был только рад ей. Построения, муштра, клуб… они снова станут тем, чем были всегда — скучной и надежной тканью жизни.
Одиннадцатое апреля. Апрель… манговые дождики и ветреные сумерки. Май… слепящая полуденная жара. В мае чистое голубое небо к полудню приобретает серый чугунный оттенок. В мае спят на газоне, задыхаясь от недостатка воздуха под москитной сеткой, легкой как одеяние призрака; а когда налетает песчаная буря, приходится перебираться на веранду и тогда ночной сторож всю ночь напролет плещет воду на циновки; и только ближе к полуночи воздух под деревьями начинает остывать и слабо колыхаться, а цветы качают своими лепестками. Май — это сушь, пересохшее горло, 115 градусов в тени, солнце, хлещущее по поверхности плаца и стегающее по глазам.