С холма видно далекое море, где-то в стороне останки средневекового замка. Сегодня нет туристов. Сегодня никого нет:
— Только ты и я. Неужели не здорово? — женщина наклоняется к запыхавшемуся ребенку:
— Устала.
Но оно того стоило. Девочка почти сразу забывает о ноющих ногах и восхищенно глядит с высоты. Бесконечное море вереска смягчает реальность.
— Мама, мы на небе? — малышка чуть подпрыгивает. Ровно на столько, насколько позволяет этикет.
— Почти, — мать смеется, подхватывает девочку на руки, и они кружатся. Пустота нескончаемой преградой разливается между ними и миром. Ощущение бесконечного счастья и бабочек в животе.
Они опускаются прямо на вереск, не боясь запачкать платьев. Едят булочки с вареньем руками и вытирают влажным полотенцем, проливая сладкий чай. Мама что-то делает руками так, что невероятной красоты рисунок загорается в воздухе. Травинка зажглась, тут же истлев, повергая девочку в восторг. Мать двигает ее неумелыми детскими ладошками.
Они рисуют руну стихий.
Внизу, среди вереска собирается болотце. Мать успокаивает девочку и терпеливо глядит ей в глаза. Еще немного.
Шляпу унесло ветром, но женщина обещает еще семь шляпок, с лентами и цветами. Только жди.
Кончики трав исходят огнем. Невыносимо чадя. Небо застилает дымом. Потерпи чуть-чуть. Нет, мы не сгорим.
Пожар действительно потухает, присыпанный землей, песок летит в глаза, и мама позволяет опустить руки. Девочка хнычет, устраиваясь на коленях. Небо очистилось от смрада, передав его всего на материнское лицо:
— Все четыре, — ее хватает только на измученный выдох.
— Лисса! Лисса, очнись! — шепчущий хриплый голос возвратил меня в недостроенную квартиру. Эрик наклонился так, что я почувствовала его холодную ладонь на щеке и позволила себе еще полежать так, с закрытыми глазами. Страшное видение испарилось, его сдул, как пепел, аромат хвои. Женский голос что-то бормотал, гремели стеклянные стаканы. Кассандра рыкнула на кота, и я вздрогнула, поднимая веки.
— В порядке, — вздохнул Эрик, тут же отстраняясь, словно не поправлял мою прядь только что, и сказал по громче — она в порядке.
— Василиса, что же ты делаешь! — всплеснула руками Кассандра, виновато поднимая пушистую зверюгу на руки — нельзя же так! Что случилось? Мы перестарались на занятии?
— Нет, — я, удивляясь своему шепоту, который должен был быть громким уверенным голосом, поднялась на локтях, силясь принять вертикальное положение — нет, — уже увереннее, хорошо — это не обморок.
— Ты что-то видела?
— Да. Вроде, но я не помню точно. Девочка в синем платье вроде была, на манер средневековья, — вру, глядя в глаза Эрику. Так легче — может, морок?
— И я так подумала. Только не кому, — Касс повела плечами, подтаскивая одеяло и опускаясь на него — ладно, ты отдыхай. Джейд ушел за обедом на нижний этаж
— Сколько же я провалялась? — я испуганно обвела взглядом каморку. Нет, свет из лоджии все еще с запада:
— Минут пятнадцать, не волнуйся. Просто надо было его куда-то отослать, — остаток ее слов я поняла по смешным морщинкам около глаз. И этот остаток мне не понравился.
Видение кружилось пред глазами, стоило их закрыть. С каждым разом спальники все меньше защищали от холода и казались все тоньше. Наши с Касс тренировки мы перенесли на пару часов позже — все из-за того, что ночь больше не была безопасным временем.
Кассандра говорила, что мы Колдуньи Ночи из-за того, что в темноте мы — настоящие и мы не боимся этого. Все люди в темноте теряют рассудок, забывают о справедливости и помощи. Остается только страх и инстинкт. Все, что происходит ночью, когда мгла защищает от правил — происходит из страха; сильные идут на слабых их страха, а те не защищаются потому, что надежда уходит вместе с моралью и законами. Только Колдуньи не боятся себя настоящих, себя в темноте; они стараются любить то мелочное, то, что глубоко внутри, то, что открывается ночью вместе с тем, что показывают днем. С волшебниками в точности до наоборот.
В попытке казаться сильными, неприступными, они скрывают недостойное глубоко — и чем глубже что-то скрыто, тем сильнее успевает стать до наступления Ночи. На словах все так просто, но оказаться один на один с противоположностью на деле куда сложней.
Ночи проходили в полной тишине. Ни одного слова, более того — ни вздоха, ни шуршания одеяла. Только магия и блеск лезвий — холодные зайчики на стенах, потолке, случайных крошках. Никто не спал — это я поняла на четвертый день.
Кассандра, похоже, расположилась за нишей. С наступлением абсолютной темноты спальники перемещались и больше нельзя было сказать кто и где находится. Подругу я определяла по длинному, колкому ножу, который сверкал редко, словно случайно, но работал безотказно. Я не могла разгадать, кто нападает и трусливо пряталась — это вошло в привычку в конце недели. Просто прятаться — за арматурой, брошенной на пол, под выступающей лоджией — и отчаянно сжимать в руке клинок, до скользких от пота пальцев, до дрожи. Иногда глаза смыкались, и я дремала — может, пять минут, а может — пару часов. И из ран за эти внезапные отрезки времени, когда я выпадала из реальности, остался только поверхностный порез на пальце, сделанный невнимательным движением. После того случая я поняла.
Я пешка в этой молчаливой темноте. Я не нужна им — ни мертвая, ни живая — им нужно только негласное обладание, победа, но не девчонка, спрятавшаяся глубоко в темном углу. Меня можно запугать или окружить заботой, главное молча дать понять, что перечить опасно. И им этого достаточно.
Поэтому, сидя в клетчатом пледе и наблюдая за взмахами длинного клинка и чуть загнутого, я раз за разом прокручивала картинку чьего-то искусного морока. Точно уверенная, что это не Эрик, я представить не могла — или не хотела — кто мог бы это сделать. Но девочка в синем платьице не желала уходить, и мы разговаривали по ночам. Я чувствовала, что это новый морок, но разговоры с малышкой заставляли сердце сладко замирать и я поддавалась. Мы говорили о том, что я не доверяла никому — о том, что было «раньше». Все, что было до битвы за Астровод, теперь казалось прошлым веком; и мы говорили, бесконечно долго, а она с каждой минутой все теплее прикасалась, предлагая горячим слезам течь, прокладывая дорожки по щекам, мокрые и соленые. Падать, глухо ударяясь об бетонную пыль. Я знала, что на утро это будет заметно, но с девочкой мне было наплевать. Потому, что она так напоминала то время, когда спрятаться было действительно достаточно. Просто забиться в темный угол — и всем снова будет все равно. И она понимала меня. Молча принимала все, что я выливала беззвучными словами, раздающимися только в моей голове и говорила то, что я хотела услышать. Она пожалела меня.
И раз за разом я откладывала разговор с Касс — как бы ни было горько лишится ее доверия, я не могла рассказать о малышке потому, что знала — от этого она исчезнет. Та, кто всегда рядом, единственная, кому не все равно. И я решила поговорить о другом, отвлечь подругу на какое-то время.
С сожалением проводив взглядом ночную гостью в темно-синем платье с золотой каймой, я осторожно выглянула в незастекленное окно. Сквозь завесу из плюща и неизвестных мне лиан проглядывало светло-розовое небо. В комнате, за моей спиной, раздался звон, преследовавший меня всю ночь, и я втянула голову, снова прижавшись к стене. Свет еще не заполнил «спальню», но ребята уже разошлись по расстеленным постелям из пледов и спальных мешков. По сверкающим кончикам я поняла, что оружие убрано. Через четверть часа свет выльется на безликие стены и притворявшиеся спящими «проснутся». Я свернулась клубком и приготовилась ждать.