У меня перехватило горло от досады. Я затряс дверцу камеры, но охранник даже не обернулся — плоская его спина в сером пиджачке растаяла в сумраке коридора.
Но не прошло и десяти минут, как он снова предстал передо мной, на этот раз в сопровождении еще одного сотрудника в штатском и тоже усатого. Они внесли в камеру легкий стол и пару стульев. Усадили меня на стул, и начался перекрестный допрос. Под протокол!
Фамилия, имя, отчество. Место работы. Зачем проник в зону «Б», с какой целью? Почему в рабочее время оказался на канале? Вы что, не проходили инструктаж, не знаете, что на нашем предприятии запрещается без специального пропуска входить в любое здание? Значит, знал, но нарушил! С какой целью? «Просто так» ничего не делается! Отвечай, зачем проник в зону «Б»? Лучше отвечай сейчас! В ваших интересах чистосердечно признаться и рассказать всю правду, потом будет поздно. Ваша версия насчет Светланы не годится, никакой Светланы здесь нет и быть не может! Вы все выдумываете! Хочешь в КПЗ? С крысами? На пять-десять суток? Как, будешь говорить? Кто вы? Откуда и с какой целью проникли на объект? Студенты ведут себя иначе, учатся, по корпусам не шляются! У тебя странный акцент. Где родился? Какой национальности? А родители? Отец? Мать? Бабушка? Дед? Из каких мест приехали в Сибирь? Там так не говорят! Ты — русский? Чем докажешь? А ну скажи быстро: «сыр», «брынза», «кукуруза». Открой рот! Зубы покажи! Повернись в профиль. Вытяни губы. Каким иностранным владеете? Только английским? Читаете, переводите — что? Ну, какую литературу? «Техническая» — слишком расплывчато, говорите конкретно: какую именно техническую — что? Какие журналы? Только английские и американские? Почему «только»? Какая информация вас интересует? Атомная?! С какой целью собираете информацию? Где берешь журналы? В какой библиотеке? Ты там записан? Под какой фамилией? Что делаешь с переводами? Печатаешь? На гектографе? На машинке? Где берешь машинку? Назови фамилии, адреса машинисток. Среди кого распространяешь переводы? Фамилии! Будешь отвечать? Для себя?! Для себя — достаточно прочесть! С какой целью размножаешь переводы? Отвечай!
Я взмок. И в дурном сне не приснится, что когда-нибудь со мной будут вести подобные разговоры. Ни разу в жизни я не имел дел ни с милицией, ни, тем более, с чекистами, но сейчас кожей чувствовал, что в КПЗ попадать не следует, потому что выбраться оттуда не поможет никто! Кому я нужен здесь, в этом вонючем «ящике», если даже начальник смены, куда я был направлен, с такой легкостью отказался от меня! И сам допрос — на грани идиотизма, им же ничего не докажешь! Любое слово оборачивается против тебя. Нет, правда и только правда могли спасти меня. Но, увы, чем искреннее старался я говорить, тем с большей подозрительностью смотрели на меня эти двое в штатском…
— А теперь — подпиши, — было велено мне.
— Что подписывать? — поразился я.
— Идиот! Протокол допроса, вот что! — не выдержал пришлый сотрудник. Вообще он держался грубее, видно, у него чесались кулаки, и не будь второго, мне бы не поздоровилось.
Вот тут-то я по-настоящему испугался. Просто онемел от страха. Авторучка, которую они положили поверх протокола, никак не схватывалась непослушными пальцами, словно они слегка подморозились. Охранники переглянулись. Все плыло перед глазами, и они казались на одно лицо — оба в серых костюмах, коротко подстрижены, сухощавые, у обоих усы. Почему-то усы поразили меня сильнее всего: щеточкой, как у Гитлера. И глаза — гвозди. Как два близнеца. А третий близнец — у входа!
Я готов был подписать любую бумагу, лишь бы меня отпустили, не сажали в КПЗ. О КПЗ я, конечно же, и слышал и читал. Само время раскрыло многие тайны — о системе ГУЛАГа стали говорить вслух, писать в газетах. И несмотря на привитый всем оптимизм, суть которого заключалась в том, что наш советский человек выдержит любые испытания и не сломается, несмотря на оптимизм, которым в полной мере обладал и я, мне было страшно. Страшно было столкнуться с той самой системой, о которой во все трубы трубили, будто ее больше нет, кончилась, но которая, оказывается, есть, в той же силе и готова заглотить меня со всеми потрохами.
Они, конечно, видели, что я перепуган. Судя по их переглядыванию и ухмылкам, рассчитывать на великодушие было бы нелепо. Понимая это разумом, я в глубине души все же надеялся: постращают, постращают и — отпустят.
— У меня отец военный, награжденный, орденом и две медали, — неожиданно для самого себя похвастался я. Хотя какое это было хвастовство — мольба! О помиловании! — Строил шахты для ракет…