– Нет, именно таю я смеюсь, потому что презираю, и презираю, потому что смеюсь. Но люди большего и не заслуживают. Знаете, у меня ведь было трудное детство. Поневоле станешь и смешливым, и жестоким.
– Вы никогда об этом не рассказывали.
– Да. А теперь хочу. У вас есть время?
– Конечно. На то я и ваш доктор.
Физик уселся поудобнее и начал:
– Я детдомовец, родителей своих не знаю. Они сдали меня в приют совсем маленьким, а сами… растворились. Ну и черт с ними, не жалко. Еще неизвестно, каким бы я вырос, окруженный родительской заботой и лаской. По крайней мере, ученым бы не стал. Брошенный в воду посредине реки быстрее научится плавать. Или утонет. Я, как видите, выплыл. Но мне не дает покоя одна история из моего детства. Тянется за мной как шлейф. Иногда надолго забываю, а потом она вновь восстанавливается во всех подробностях.
– Я внимательно слушаю.
Тарасевич не спеша набил трубку и закурил. Стеклянная дверь в парк была открыта, там колыхалась занавеска.
– Было нам лет по тринадцать, – посопев, продолжил Евгений Львович. – Я уже тогда вовсю экспериментировал со всякими взрывчатыми веществами. Селитра, сухой порох, прочая дрянь. Мальчишки знают, на какой свалке все это можно достать. Сейчас уж и не помню, что именно я заложил в ту сигарету. Так, смеха ради. И дал покурить своему лучшему другу. Он сделал пару затяжек, ничего не подозревая. А я шутил, смеялся, но сам с напряженным вниманием ждал – что произойдет дальше? Как изменится его лицо, глаза? Словно наблюдал за лабораторной крысой. Ну и… дождался. Нет, ничего серьезного не произошло. Заряд был слишком маленьким, не дурак же я вовсе? Взрыв был, но огонь лишь опалил ему губы и брови. Через пару дней все зажило. Главное было в другом. Он испугался. Причем так, что едва не потерял сознание. Наверное, никак не ожидал такой подлянки от своего першего другана, с которым делился последней булкой. С тех пор стал заикаться. Каково, а?
– Скверно, – сказал я. – Но ведь это еще не все, не так ли?
– По идее, достаточно было бы и этого, чтобы поставить на мне клеймо, – ответил физик, взглянув на колышащуюся занавеску. – Я пытался всячески загладить свою вину перед другом. Мальчишки устроили мне обструкцию, даже побили. Но больнее всего мне было от того презрения… нет, от той жалости, с которой смотрел на меня теперь этот заика, мой бывший друг. Чтобы наказать себя, я взял и сиганул с крыши сарая на угольную кучу. Сломал ногу, шейку бедра. – Тарасевич постучал по полу сандаловой тростью. – Хожу вот теперь с палкой. А он… По-моему, он на всю жизнь остался «испуганным человеком». Из него ничего путного не вышло, я узнавал. Он так и не примирился со мной. Не я ли определил его жребий в этом мире? Доктор, почему я до сих пор помню об этом?
– Потому что он в какой-то мере определил и ваш жребий, – отозвался я. – Вы сполна расплатились друг с другом. Но не будем об этом слишком долго рассуждать. Жестокость, милосердие, страх, дружба, предательство – все это с нами всю жизнь, тянется именно из детства. Послушайте, что я недавно прочел в одной умной книге. Это легенда. Во втором, примерно веке жил раннехристианский врачеватель. Звали его Павлин. Павлин Милосердный, поскольку отдавал ближним и нищим все, что имел, лечил бескорыстно, но власть его не любила. А в особенности завистливый сосед. Павлин содержал в своем доме приют для убогих детей. Однажды встретил он на дороге слепого мальчугана. Естественно, привел его с собой – места всем хватит. Мальчик оказался прорицателем, умел внутренним взором видеть то, что недоступно зрячим. Может быть, именно поэтому его стали обижать в приюте другие дети. Вы сами знаете, как они бывают жестоки.
– О да, – кивнул Тарасевич. – На себе испытал.
– Сосед хотел взять жилище Павлина за долги. И в конце концов своего добился. А надо заметить, что слепой мальчик предрек этому городу многие беды. Вскоре действительно случились и мор, и голод, и большие пожары. Ослепленные гневом жители схватили Павлина, который сделал для них так много добра, и мальчика. Подстрекаемые соседом, они сначала хотели их растерзать, но потом все же одумались и продали обоих в рабство, в соседнюю страну. Сосед вселился в жилище Павлина и выбросил убогих детей вон.
За окнами библиотеки ярко сверкнула молния, яростно прогрохотал гром. Занавеска на открытой двери взметнулась вверх, и мне почудилась в глубине парка фигура. Будто бы неподвижная, но преломившаяся в ослепительном свете.
– Беды, обрушившиеся на город, были еще ужаснее, – продолжил я, оторвав взгляд от темного проема двери. – Прошло несколько лет. Жители решили выкупить Павлина Милосердного обратно. Он явился в рубище, ему вернули жилье, вещи. Наказали завистливого соседа. Павлин продолжал врачевать, собирать возле себя нищих детей. Между тем в соседнем государстве подрастал мальчик. Он уже не был слепым, неожиданно прозрел. Но вместе с вернувшимся к нему зрением – потерял дар пророчества. Увидев мир таким, каков он есть, он добился власти, стал правителем этого государства. И двинул войска на город Павлина Милосердного. На дороге, пытаясь остановить войну, встал врачеватель. Юноша-правитель не узнал его. Или не захотел признать. Но и убивать его не стал. Он просто ослепил Павлина.