– Странная притча, – произнес Тарасевич, видя, что я умолк. – И это все?
– Чего же более? Может, я что-то и упустил, но, думаю, достаточно. Tyт вам и милосердие, и жестокость, и предательство. Прозрение истины и духовная слепота. Война, деньги, зависть. Как в жизни. Как в нашей с вами, Евгений Львович, жизни, другой нет.
– А счастье? – спросил он. – С ним-то как? Ни у кого в вашей истории его не было. Ведь жертвенность – самообман, та же гордыня. Павлину Милосердному надо было бы держать слепого мальчугана на цепи в подвале, чтобы тот не злил жителей города своими высказываниями. А соседа ночью подкараулить и ухайдокать лопатой, чтобы не мешал больше медицинским работникам.
Я раскрыл томик Шамфора на заложенной странице, прочитал:
– Счастье – вещь нелегкая, его очень трудно найти внутри себя и невозможно обнаружить где-либо в ином месте.
– Это правда. Что ж, пожалуй, пойду.
Тарасевич встал, окинул взглядом библиотеку, стеллажи с книгами, колышущуюся занавеску на двери в парк и добавил:
– Лучшего места для убийства подыскать трудно.
Потом ушел, постукивая сандаловой тростью по полу.
Продолжить чтение мне не удалось. Через несколько минут явился новый гость.
Вернее, это была гостья. В библиотеку осторожно заглянула голова, крашенная басмой, пудрой, белилами и румянами, со вставной челюстью и пластическим носом.
– Можно? – спросила Лариса Сергеевна Харченко, подслеповато щурясь. Очков она не носила, хотя постоянно на что-либо натыкалась. Вот и теперь, услышав мой голос, она направилась не ко мне, а к соседнему столу, на котором стоял гипсовый бюст Марка Аврелия. К слову сказать, очень на меня похожий. Так, по крайней мере, утверждала моя жена Анастасия: его лицо всегда спокойно и в горе, и в радости.
– Голубчик, вы сегодня что-то очень бледны, видно, совсем заработались, – обратилась она к римскому императору. – Отдыхать надо, делать по утрам пробежку.
Поскольку ответить тому было нечего, я деликатно пересел за соседний стол, сдвинув истукана в сторону. Но актриса не обратила на эти манипуляции внимания, пребывая в своих мыслях.
– Итак, – произнес я. – Что вас беспокоит?
– Гроза, – ответила Лариса Сергеевна. – Вы знаете, когда-то я играла в «Грозе» Катерину. Кажется, то было вчера. Бурный успех, овации, море цветов, поклонников… А сейчас лишь сверкают молнии, гремит гром, но сама гроза никак не разразится. Такое ощущение, что я возвратилась в самые прекрасные дни моей юности. Когда меня… похищали, увозили, безумно любили и даже стрелялись из пистолетов.
– «Это же хорошо, – ответил за меня Марк Аврелий. – Непрестанное течение времени постоянно сообщает юность беспредельной вечности», – а Александр Анатольевич Тропенин подумал: «Юность-то ваша прошла в воровском притоне, там-то наверняка постреливали».
– Милый мой доктор, – продолжила Лариса Сергеевна. – Я нынче очень счастлива.
– Чудесно. Пребывайте в этом состоянии всегда.
– Хочу поделиться с вами. Я… летаю. Я летаю от любви. Я влюбилась.
У меня чрезвычайно стойкая нервная система, поэтому я лишь посмотрел в пустые глазницы императора и украдкой вздохнул.
– Замечательно, – сказал я.
– Но это вас не шокирует?
– Нисколько.
– Но я ведь, как бы это сказать, не так уж и молода.
– Это не имеет значения.
– Мой избранник находится здесь, в вашей клинике, – торжественно произнесла актриса и поглядела в ту сторону, где от порыва ветра вновь стала колыхаться занавеска. Мне почему-то показалось, что нас подслушивают. «Любовные романы в Загородном Доме среди моих «гостей»? – подумал я. – Такое случалось и прежде и ни к чему хорошему не приводило. Лишние эмоции, стрессы». Как правило, я всегда старался поскорее избавиться от таких беспокойных пациентов. А ведь актрисе под семьдесят, не нимфа, может и сердце не выдержать от бурной страсти.
– Кто же он? – мягко спросил я.
– Пока это секрет. Мы решили не афишировать наши встречи. Но он отвечает мне взаимностью. Тоже любит меня. И он… хочет скрепить наши отношения узами брака.