– Что же вы мне об этом прямо не сказали? – спросил я. – Зачем устраивать такие сложности, лазить через забор? Мы же не в пионерском лагере. Я никого и ни в чем не ограничиваю.
– Не хотелось афишировать, – пробормотал Олжас. – Стыдно. А кроме того… Понимаете, то, что разрешено, это неинтересно, невкусно. А то, что поставляется тайно, через запрет – совсем другое дело. Есть в этом какая-то особая прелесть, кайф.
– Я тебя понимаю, – вмешался Сатоси. – Древо познания Добра и Зла с запретными яблочками. Это ведь философский вопрос: что лучше для человека? Не ведать ни добра, ни зла и пребывать в раю, или спуститься в ад, на землю, вкусив истины?
– Вкусив ослиной мочи с водкой, – уперто возразил Левонидзе. – Если после этого вас не вывернет наизнанку, то что же такое ад? Тут уже перестанешь отличать, где добро, а где зло.
– А может быть, мне именно это-то и нужно? – туманно отозвался Олжас.
– А зачем вы оставили вместо себя этот камуфляж с плеером? – поинтересовался Волков-Сухоруков.
– Это один из элементов игры, – пояснил я, попав в цель.
Казах согласно кивнул. Одного я только не мог понять: кто же этот человек на самом деле – Олжас или Нурсултан?
Когда мы вышли из комнаты (Сатоси остался со своим однокурсником), неугомонный Волков-Сухоруков мрачно изрек:
– Не доверяю я им обоим. Восток никогда не сойдется с Западом, как говорил Киплинг. Хитрые азиаты. Я бы им прописал длительную изоляцию в одиночной камере. А еще лучше – пристрелить в лесном массиве, подальше от населенных пунктов, чтобы не сразу нашли.
– У тебя другие рецепты имеются? – усмехнулся Левонидзе.
– Есть и другие. Но ты не понимаешь, мы никогда не одолеем преступность и терроризм, если будем постоянно с ними цацкаться и оглядываться на Совет Европы! А когда суды дают высокопоставленным ворюгам чиновникам по двенадцать лет условно? Это же курам на смех! Тогда можно и пожизненное условно, и смертную казнь с немедленной амнистией! Нет, это полный идиотизм. А против России и внутри нее уже давно идет необъявленная война, вкупе с геноцидом. Я знаю, что говорю. У меня дочь убили.
Это было неожиданно услышать. До сих пор Волков-Сухоруков представлялся мне какой-то абстрактной схемой, заигравшимся в сыщика службистом с пистолетом без патронов, почти фикцией, но теперь я увидел в нем нечто человеческое. А лицо его как-то передернулось, и он сжал губы.
– Извини, – промолвил Левонидзе. – Я и не знал. Давно это случилось?
– Почти год назад. Ей было всего семнадцать лет. Только школу окончила. Хотела поступать на юридический.
– Кто же это сделал? Нашли убийцу?
– Нет, – неохотно отозвался Волков-Сухоруков. – Она переходила улицу. Пьяный водитель. На иномарке. Из «новых русских». С-сволочь!.. даже не остановился.
– Что же следствие?
– Знаешь, Георгий, что я тебе скажу? Следствие закончено – забудьте. Вот точно также мне и сказали. Высшее руководство. Чтобы я особенно не рыпался. Думаю, они его нашли… Но… Этот подонок либо занимал слишком высокий пост, либо откупился. И дело закрыли. Сбросили в архив. Но ничего. Я сам до него доберусь. У меня уже есть кое-какие наводки. Он от меня не скроется. Даже в сумасшедшем доме. – При этих словах Волков-Сухоруков как-то странно поглядел на меня. Словно знал гораздо больше, чем хотел сказать.
– Однако надо немного и вздремнуть, – предложил Левонидзе.
– Пожалуй, – согласился сыщик. – Впереди – трудный день. В этом я абсолютно уверен. Все только начинается.
Они разошлись по своим комнатам, а я отправился на второй этаж, чтобы завершить обход. Просто для проформы, поскольку и мне пора было отдохнуть. Мне тоже почему-то казалось, что главные события впереди. Что это будет – я не знал, лишь интуитивно чувствовал. Ощущал кожей.
Я шел по коридору, который как бы опоясывал все здание, мимо жилых комнат, надеясь, что наконец-то наступили мир и покой. И никто больше, по крайней мере, в ближайшие час-полтора, не станет орать, бегать, прятаться и гоняться за призраками. Но тут, прямо перед моим носом, отворилась дверь из номера, в котором проживала актриса. Она высунула голову и подслеповато прищурилась, глядя на меня. За ее спиной маячил полуголый плейбой.
– Вы? – испуганно выдохнула Лариса Сергеевна, едва не выронив при этом вставную челюсть. Она была в ночной сорочке, на плечах цветастая шаль.
– Как это неприятно. Надеюсь, моя репутация не пострадает? Иди, Юрочка, отдыхай, – сказала актриса своему юному любовнику. – Александр Анатольевич обещает сохранить нашу тайну. Он человек благородный, к тому же врач. Ничего не бойся.
– Угу-гу, – произнес Парис, и Лариса Сергеевна поцеловала его в лоб. Затем он прошмыгнул в дверь.