– Работа такая? – шепотом спросил я у него.
– Угу, – вновь изрек плейбой, пожал плечами и зашлепал к лестнице. Я проводил его взглядом и повернулся к Харченко. Она куталась в шаль и явно хотела мне что-то сообщить.
– Я все понимаю, – сказал я мягко. – Не волнуйтесь.
– Правда? – обрадовалась актриса. – Это хорошо. А то, знаете ли, журналисты, светская хроника, сплетни… Но мы действительно любим друг друга. Это о нем я вам говорила там, в библиотеке. Теперь наш секрет открыт, а я бы все равно вам сказала, рано или поздно. Не могу сдержать слез от счастья. О! – Она в самом деле пустила скупую слезу по напудренной щеке: надо отдать должное ее актерскому дарованию (все-таки народная!). Я мысленно аплодировал. Словно был сейчас единственным зрителем перед великой Сарой Бернар.
– Да-да-да! – трагическим тоном продолжила Лариса Сергеевна. – И не убеждайте меня, что это невозможно – чистая и светлая любовь между двадцатилетним мальчиком и женщиной, приближающейся к седьмому десятку. Мир прекрасен, и красота его именно в том, что есть искренние чувства, есть шекспировские страсти и любовь, которая способна преодолеть возраст и свершать чудеса. Несмотря на всю мещанскую зависть и обывательские пересуды. Вы верите мне?
– Конечно, – сказал я. – Как же иначе?
– Мой Ромео явился ко мне на склоне лет, но он дарован судьбой, – вознесла руки к небу актриса. Шаль при этом соскользнула с плеч и опустилась у ног. Как ласковый домашний зверек
– Парис, – поправил я, отметив, что «Джульетта» весьма костлява и пигментированна.
– Юрочка, – в свою очередь поправила меня Лариса Сергеевна. – Не считайте меня совсем уж сумасшедшей. Просто я сейчас пребываю на седьмом небе. Когда я играла в театре «Позднюю любовь» Островского, я жила внутренним ощущением того, что эта пьеса написана именно про меня и для меня.
– Там, кажется, не так уж все хорошо и закончилось, – напомнил я.
– Не важно. Понимаете, Александр Анатольевич, дорогой, все мы в жизни играем какие-то роли, копируем чьи-то судьбы, в основном литературных героев. Не замечаем уходящего времени, а ведь это текут наши песочные часы, мои, невозвратно, жестоко исчезающие. Да, я – актриса! Но я – женщина. И сейчас, именно теперь, у меня главная роль. Я знаю это, знаю, знаю.
Что мне было на это ответить? Пожалуй, ничего. В некоторых ситуациях пустота слов особенно очевидна. Тем более когда речь идет о любви. А впрочем, если уж говорить честно, то пустота слов, как болезнь всех времен от сотворения мира, очевидна всегда. Мало кому удается наполнить ее смыслом. Вот и сейчас, вместо того чтобы произнести нечто умное, я зачем-то сказал:
– Завтрак, как обычно, в девять утра. – И откланялся.
Я был уверен, что где-то внизу, в холле, меня поджидает Гамаюнов. И не ошибся. Проказник плейбой нахально развалился в кресле и считал на потолке мух. Мускулатуре его мог бы позавидовать Шварценеггер.
– Итак, – произнес я, усаживаясь в кресло напротив, – это называется – геронтофилия, если вам интересно.
– Не понимаю, о чем вы, – усмехнулся Парис.
– О вашей тяге к пожилым женщинам. Которые вам годятся в мамы и бабушки.
– Ах, вот оно что! Ладно. Только не говорите о том, что видели, моей Харимаде. Маришка очень ревнива. Иначе я вас убью. Шутка.
Однако сказано это было вполне серьезно. Но я пропустил его слова мимо ушей. Мне достаточно часто угрожают, а некоторые особо нервные пациенты порой и кидаются на меня. Не привыкать.
– Ей, насколько мне известно, тоже хорошо за пятьдесят? – спросил я.
– Так точно, гражданин доктор, – отозвался он. – Может быть, вы и правы. Меня действительно привлекают дамы в возрасте. Сам не пойму – почему так? Молоденькие девицы никогда не нравились. У меня и первой-то женщиной, когда мне исполнилось двенадцать, была старуха-соседка. Я подглядывал за ней в замочную скважину, когда она принимала ванну, и вовсю онанировал. Она услышала, открыла дверь и пригласила искупаться вместе. Долго я не раздумывал. Потом пошла череда других бабушек. Иных-то я и не знал.
– У вас есть мать? – поинтересовался я.
– Умерла при родах, – сказал он. – Воспитывала меня старшая сестра. Я младше ее на пятнадцать лет.
– Вы испытывали к ней сексуальное влечение?
– Как сказать… Возможно. В детстве она часто ласкала меня. Ну, вы понимаете? Повсюду. Я возбуждался. А она смеялась. Но до инцеста даю не доходило. Хотя ей нравилось смотреть, как я кончаю. И позволяла трогать себя.
– Сейчас вы видитесь?
– Нет, она тоже умерла. К сожалению. Погибла.
– Как это случилось?
Гамаюнов помолчал, потом коротко произнес: