– Ну и почему же? – спросил Георгий. – И откуда пришли?
– Потому что Россия красива, совершенна, в каком-то смысле, она манит, увлекает за собой, как таинственная Незнакомка Блока. Они даже любят ее за эту красоту и непосильные им загадки ее существования, предначертанное™ в судьбах мира. Но не могут ее не есть, не грызть, полагая, что, насытившись плотью, приобщатся и к ее духу. Станут также совершенны и прекрасны. Но это – как причастие в храме: нельзя наесться и напиться, забрав себе все просфорки и чашу с освященным вином, тело и кровь Христову. Негодно обжираться святыми дарами, думая, что чем больше – тем лучше, тем спасительнее. Будет несварение души. А пришли они, как всегда, из-за наших спин. Из-за христианства, как новые язычники. Об таких потрешься – загадишься. Заразишься, как этот прилетевший Карлсон.
– Тогда скоро заболеют все, – хмуро промолвил Левонидзе, пнув попавшуюся под ноги пустую пачку из-под сигарет, словно именно в ней было заключено все зло мира. – На сей раз России уже не выкарабкаться. Против нее – самая сильная супердержава вместе со своими гребаными шавками, вроде поляк и болгар. Даже хохлы с грузинами.
– Ты же сам грузин.
– Только этнически, а так я – русский. По образу мыслей, Саша. И по непредсказуемости, – добавил он, помолчав.
– Вот эта непредсказуемость нас и спасает, – заключил я. Потому что так оно и было во все времена. А до конца света еще далеко. Сроков, по крайней мере, не знает никто. И в этом великая мудрость мира, порождающая надежду.
– Эта зажигалка Бижуцкого и часики? – вспомнил вдруг я, услышав откуда-то из-за деревьев знакомое «кис-кис!» мадам Ползунковой: вдова упорно продолжала искать кошечку. Как бы не свихнулась окончательно.
– Я их уже вернул, подбросил ранним утром, – отозвался Левонидзе. – С Бижуцким все прошло гладко, его попросту не было в комнате. Зажигалку я сунул ему в башмак. Интересно только, где он гуляет ночи напролет? А вот с Аллой Борисовной произошла некоторая накладка.
– Что такое?
– Она спала. Но знаешь, кого я обнаружил в ее постели?
– Можешь не продолжать. Догадываюсь. У него «работа такая».
– Париса-Гамаюнова, – все же произнес Левонидзе. – Вот ведь стервец, пакостник!
– Не надо так, он болен.
– Он здоров как бык. Производитель. Даже имел наглость поздороваться со мной. Я показал ему кулак, положил часики на стол и удалился. Так и хотелось набить ему морду.
– Он крупный мальчик, – сказал я, а сам почему-то подумал, что вскоре эти часики и зажигалка вновь окажутся у меня в кармане. Кто-то надо мной просто издевается таким способом.
– Этот красавчик скоро перетрахает всех баб в клинике, включая Параджиеву, – заметил мой помощник.
– Что же – кастрировать его? – усмехнулся я.
– Почему нет? По крайней мере, насчет Ползунковой… как бы он не перебежал нам дорогу.
– «Нам»? – переспросил я, останавливаясь.
Левонидзе понял, что допустил оплошность, немного смутился, но отступать было поздно.
– Договаривай уж, – жестко сказал я.
– Я имею в виду, как бы она не переписала свое завещание на него, Гамаюнова, – ответил он, стараясь не смотреть мне в глаза.
– Откуда ты вообще знаешь про завещание?
– Ну… знаю, и все.
– Ты подслушивал наш разговор с Аллой Борисовной в гроте.
Я угадал. Левонидзе лишь кивнул и проворчал:
– Случайно вышло. Нечего было так громко болтать! Из пещеры звуки разносятся далеко. Да и что в том особенного? Все равно это секрет полишинеля – мадам не умеет держать язык за зубами. Вскоре об этом только глухой не услышит. И я, честно говоря, даже обрадовался. Потому что нам нужны в клинику финансовые вливания, сам знаешь. Бюджет по швам трещит, кредиты не все выплачены. А я вроде бы твой младший компаньон, если ты еще не забыл. У меня доля акций.
– Не забыл, – сказал я. И добавил: – А ведь это ты убил ее кошечку.
– Принцессу-то? – усмехнулся Левонидзе. – За что я тебя люблю, так это за твою проницательность и ум. Но в практических вопросах ты скорее профан, чем деятель. А я хочу удержать клинику на плаву.
– Поэтому мечтаешь отправить вслед за Принцессой и ее хозяйку? И сделать это поскорее, пока ее завещание в силе? А при чем тут несчастная кошка? Рассчитывал, что Ползункова от горя тут же окочурится?
Я не удержался и схватил Георгия за лацканы, даже встряхнул с силой.
– Думай что хочешь! – вырвавшись, отозвался он. И пошел прочь, насвистывая веселый мотивчик.