«Не надо каждую ночь мочиться в кроватку», – хотелось сказать мне; я бы, на месте Параджиевой, тоже страстно желал бы задушить такого энурезного пациента.
Между тем поэтесса вытащила из конверта ксерокопию фотоснимка. На нем была запечатлена она сама, но все лицо – в мелких рваных дырочках. Как решето.
– Смотрите! – сказала Ахмеджакова, бросив снимок на стол. – Полюбуйтесь, что прислал мне мой бывший муженек, Гельманд!
– Это тот, в инвалидном кресле? Который бросает дротики? – Я стал разглядывать ксерокс на свет.
– Ну! Он. С-скотина. Морда жидовская.
– Не надо так.
– А что мне прикажете думать? Прислал какой-то дуршлаг, издевается, унизил мой божественный лик, а я должна выбирать выражения, еще и жалеть его? Поеду в Штаты и сломаю ему правую руку. Которой он метает дротики. И левую тоже, на всякий случай. Нет… Я лучше дам некролог в газете о его смерти. Скоропостижно скончался от простаты великий русскоязычный драматург, и так далее. И пошлю вырезку ему. Потом буду эти некрологи публиковать каждые три месяца – у меня много знакомых главных редакторов…
Я еще примерно около сорока минут выслушивал Зару Магометовну, пока она немного не угомонилась, даже порозовела от облегчения. Но весь поток ее брани застрял во мне. Так оно всегда и бывает – я принимаю на себя весь негатив своих пациентов.
– Пойду слагать стихи, – с воодушевлением сказала она. – Из меня сейчас так и льется, так и льется!..
Она упорхнула, а я, немного подождав, сам торопливо покинул комнату с фальшивым камином. И направился через парк к гроту.
Сначала мне навстречу попались увлеченные беседой Тарасевич и Кадлистрат, затем – одиноко прогуливающийся Сатоси, а за ним – будто выискивающий что-то на земле Бижуцкий. В теремке весело болтали пилот Зубавин и Лена Стахова, рядом застыл, прислонившись к дубу, Стоячий, а из-за кустарников выглядывал Волков-Сухоруков, чье присутствие можно было обнаружить и по дымку из трубки. Еще кто-то (я не успел разглядеть) свернул с аллеи при моем приближении на боковую тропку и быстро скрылся. Когда я выбрался на дорожку, вдоль которой росли мексиканские кактусы, то увидел Левонидзе. И сразу понял, что случилось нечто непоправимое…
Он шел, покачиваясь, словно был пьян. Одежда запачкана известью, волосы всклокочены, лицо тоже измазано грязью. Но главное – кровь. Она была на ладонях, подбородке, воротнике рубашки и коленках. Я испугался, что сейчас Левонидзе налетит на один из кактусов, напорется – так сильно его шатало. Ринувшись вперед, едва удержав его тело от падения, я сильно встряхнул моего помощника. Он несколько пришел в себя, узнал меня и прошептал:
– Я… я не убивал ее… это не я…
– Что случилось? – тоже шепотом спросил я. – Где Ползункова?
– Там! – Георгий махнул рукой и сторону грота. И добавил: – Я оттащил ее вниз… еще глубже, в пещеру… в катакомбы…
Мне пришлось снова потрясти его, чтобы он окончательно пришел в чувство.
– Говори, – произнес я. – Все как было.
Здесь, на дорожке между кактусами, оставаться было неразумно, опасно – я повлек Георгия за собой к гроту. Мне надо было увидеть все своими глазами. По пути он стал рассказывать:
– Я хотел лишь убедить ее в глупости этой затеи – приют для бездомных кошек! В стране столько нищих, куска хлеба не имеют, а она… Церетели! Но поверь, Саша, у меня даже в мыслях не было ее убивать!
– Ты успел с ней поговорить?
– Нет. Когда я вышел из дома, меня остановила Харченко, пристала с какой-то ерундой: дескать, пусть закажут в фильмотеке ее старые ленты, она хочет устроить общий кинопросмотр – для всех, будто кто-то так и жаждет видеть ее рожу с экрана – вживую-то уже надоела!
«Это она ради Гамаюнова старается», – подумал я, продолжая внимательно слушать сбивчивый рассказ Левонидзе.
– Едва я от нее отвязался – попался «под ноги» Гох, этому, видите ли, нужен новый рояль, у прежнего клавиши фальшивят, рассохлись. Вот прямо вынь и положь! Все бросай и беги в музыкальный магазин! Вот ур-роды, как ты с ними только управляешься?
– Потому я и психиатр, а ты хозяйственник и следак.
«А еще, возможно, и убийца», – мелькнула у меня мысль.
– Я потерял, наверное, полчаса, – продолжил Георгий; мы уже подошли к гроту. Площадка перед ним была вся затоптана. – Ко мне по дороге прицепился Бижуцкий со своей дурацкой историей, которую он так никому и не может дорассказать. Я его прогнал, а когда вошел в грот, то… увидел ее. Она сидела на скамейке, но была вся в крови. Горло перерезано. От уха до уха. Голова еле держалась. О черт! Уж чего только я в жизни не видел, но это… Не для слабонервных.