Так мы и просидели весь вечер дома, вспоминая и обсуждая разные, как нам казалось, невероятные истории из жизни наших соседей. Перед сном я попросила Мишку: расскажи все-таки, чем кончилась у тебя эта история с эМГБ.
— В итоге все утряслось, но это еще длинная история, тебе утром рано вставать.
Мишка устроился за столом, накрыв моим халатом настольную лампу — почитать. Джон дал нам "Миф о Сизифе" Камю. Я лежала и думала, как же это все-таки у Мишки кончилось с этим эмгебешником? Ведь ему было всего пятнадцать лет, тот уже был в чинах и уж наверняка не одного такого обработал. Неужели, действительно, Краснопольский спас? Мне он показался таким позером. Тогда, на улице и в кафе, он изображал из себя какую-то бывшую значительную личность. Во всяком случае, на него обращали внимание, видно было, ему нравилось внимание прохожих. Интересно, тот майор вовсе не добивался никакого внешнего внимания. На Невском его бы никто не заметил, он как все — понятный, простой советский гражданин, на которого никто не оглянется, в котором бы часу он ни вышел на улицу.
Мишка заметил, что я не сплю: поди согрей молока — заснешь.
***
Наконец снова тепло, в часы пик никто не прогуливается, все торопятся домой с работы, на Невском суета. Я бегу к троллейбусу, проезжаю несколько остановок, мчусь к себе, радуюсь: сегодня мне не надо ничего изобретать к обеду — у меня борщ и сосиски в холодильнике у Элеоноры, я сяду читать. Мишка еще не пришел с работы. Иду на кухню. Мою кастрюлю на подоконнике кто-то передвинул на самый солнцепек, открываю крышку — в нос ударяет кислым. Борщ пришлось вылить, Элеонора куда-то ушла, говорят, хлопочет себе однокомнатную квартиру. У меня испортилось настроение — конец месяца, у нас нет денег на столовую. Опять придется пойти к Марии Лукиничне, попросить десятку до получки. Деньги занимать обычно ходила я, Мишка при этом всегда подбадривал, говоря: денег все равно бы не хватило, какая разница. У меня была навязчивая идея: прожить от получки до получки без долгов. Взяв деньги, мы отправились в молочное кафе «Ленинград», которое было рядом с нашим домом. После кафе мы решили немного пройтись, возле Дома Книги, встретили Краснопольского с его дамой. Он узнал Мишку, опять так же театрально вскинув руки, громко воскликнул:
— Ба, Михаил Алексанч! Сколько лет! — И немного потише: — Как поживаем? Чем занимаемся?
Мишка стоял, огорошенный вопросами. Краснопольский продолжал, будто его вовсе не интересовали ответы: Как мама? Как бабушка? Все это время он тряс Мишкину руку, я и его дама понимающе улыбались друг другу. Наконец, прошло возбуждение от неожиданной встречи, Краснопольский и Мишка представились дамам, представили одну другой. Мы вышли из толпы, встали вплотную к согретой дневным солнцем каменной стене Дома Книги. Мишка вкратце ответил на вопросы, рассказал, как он поживает и чем занимается. Наконец им стало не о чем говорить, мы разошлись в разные стороны. Прошло минуты две-три, Мишка махнул рукой:
— Фу ты черт, забыл спросить, жива ли старушка Валентина Аполлоновна. Ей, должно быть, за восемьдесят.
Немного помолчав, он добавил:
— Я, кажется, тебе уже рассказывал, — это она во время блокады сожгла все рукописи профессора. Она говорила Краснопольскому: «Я прочла такое… Если бы рукописи попали к «тем», мы бы все погибли». Годы его жизни совпали с величайшими в истории потрясениями, последствия которых непременно скажутся, может быть даже в большей степени, нежели татаро-монгольское иго, на потомках не только нашей страны, скорей всего, даже на судьбе всего мира — так о рукописях профессора говорила Вера мужу при последней встрече.
Валентина Аполлоновна призналась Краснопольскому в том, что сожгла рукописи, хотя дала слово Вере сохранить их и передать мужу. При этом она всячески старалась выдать содеянное за благо. Она называла рукописи доносами сумасшедшего, опасными документами, из-за которых они все могли погибнуть и только, предав их огню, она спасла от гибели многих людей. Ей даже казалось: ее бывший муж имел какой-то злой умысел против тех, о ком он упоминал в своих записях. Так и говорила:
— Всех нас под вышку хотел подвести.
Краснопольского я, действительно, здорово подставил. Как он только в живых остался, даже с работы не уволили, в общем, ничего не случилось. Получилось это во время зимних каникул. Как и в первый мой приход, все началось обычно: он расспрашивал про мои школьные дела (это была обычная разминка, он приручал меня), затем тоже, как обычно, заговорил о литературе, о ее задачах на данном этапе, опять упомянул имена Зощенко и Ахматовой, снова напомнил, о военных условиях, при которых у партии не было времени раньше заняться серьезно идеологической работой: «Война доказала нашу правоту. Это наша довоенная политика привела нас к победе. Теперь и в будущем мы будем исходить из опыта прошлого», — сказал он. В общем, все шло, как на прежних встречах. У меня, как и в предыдущие разы, шумело в ушах, в голове была путаница. Я еще после второй встречи вызубрил несколько фраз на тот случай, если почувствую — засыпаюсь. Он в тот раз заговорил о моих литературных способностях. Я действительно писал хорошие сочинения по литературе, мой учитель иногда зачитывал их перед классом, говоря о моих несомненных литературных данных. Я не мог представить, что кто-то и про это доносил майору. Он пообещал мне посодействовать при поступлении в Московский Литературный институт. Явно, у них в те годы послевоенной разрухи литература оказалась первоочередной задачей. Он весь был напичкан всевозможными высказываниями о литературе. Особенно часто он пользовался определением Сталина, называвшего писателей инженерами человеческих душ. Повторял избитые слова, о писательском назначении — воспитывать не только своим творчеством, оказывать повседневное влияние на людей, с которыми сталкиваешься в обыденной жизни. После этого довольно пространного введения он перешел к ребятам из нашего класса, сказав, что я должен помочь ему в воспитании молодого поколения: «Не случайно же тебе ребята доверяют». Дальше он опять начал про Герку. Он уверял меня: у него нездоровая атмосфера дома, на него явно, оказывает влияние дед. Помню, я хотел возразить: Геркин отец геройски погиб на войне. Он как бы угадал, — я хочу сказать что-то не то, сделал мне знак рукой, чтобы я не встревал, где не положено. После высказывания по поводу Герки он чуть посидел молча, барабаня по столу пальцами, видимо, что-то обдумывал.