— Вот ты дружишь с этим Штейном, начал он, знаешь ли ты, — его отец враг народа? — он говорил тебе об этом?
Я отрицательно покачал головой, отвел взгляд от его пальцев, которые сжались в кулак. У меня промелькнула в голове история с газетами, он больше ничего не говорил про Марика, — протянул мне бумажку с адресом Краснопольского. Я прочел и отвел глаза от бумажки, он, глядя на меня в упор, очень холодно и твердо произнес:
— Ну, а теперь говори правду: ты с ним консультируешься?
Я кивнул. Он будто не ждал такого простого ответа, даже растерялся, плотно сжал губы и вышел из-за стола, прошел несколько раз по кабинету, сел снова и спокойно, по-деловому, проговорил:
— Ну что ж, будем оформлять дело. Ты дал расписку о неразглашении наших бесед.
Он вынул из ящика стола папку, раскрыл ее, полистал бумажки, нашел мою расписку, положил так, чтобы я мог ее видеть:
— Что ж, давай рассказывай по порядку.
Я сказал, Краснопольский мой родственник, я решил пойти к нему. Он перебил меня:
— Он посоветовал тебе отказаться работать с нами?
Я кивнул. Он вынул из стола чистый лист бумаги и что-то довольно долго писал, я сидел и думал: вот так просто стал предателем. Внезапно у меня мелькнула мысль: может еще не все? Я же сказал, Краснопольский мой родственник, естественно, я пошел к нему. Надо только больше ничего не говорить. Главное, не говорить про расписку о сотрудничестве, будто он вообще про нее не говорил, будто мы говорили только о неразглашении моих бесед с эмгебешником, — такую расписку Краснопольский действительно говорил, придется дать. Кроме того, он постоянно предупреждал меня: никому ничего не говорить.
Дописав свою бумагу, он вынул чистый лист:
— Теперь постарайся припомнить все подробно.
Я говорил очень спокойно, в голове не было никакого шума, все получалось очень логично. Кончив записывать, он сказал:
— Я хотел тебе добра, сам виноват. По этому делу тебе положено два года. Он протянул мне написанную им бумагу и велел расписаться, потом вскинул руку и крикнул:
— Иди, мне сейчас больше некогда заниматься тобой, жди повестки или звонка от нас.
В этот раз я не пошёл к Краснопольскому, хотя всю дорогу думал о том, как бы его предупредить, пойти же к нему не решился. Я понял, они следят за мной, иначе откуда бы им знать, что я хожу к Краснопольскому.
Вечером того же дня я должен был встретиться с Мариком, мы ходили с ним в наш жактовский красный уголок читать старые газеты. Получилось как-то необдуманно, не надо было тогда осенью говорить Марику про эти газеты, кто мог знать, что у меня получатся такие дела. В то же время я успокаивал себя: всегда всего не предусмотришь. Я вспомнил: майор интересовался Мариком, надо будет ему обязательно это сказать. Про Краснопольского я решил никому ничего не говорить, даже Марику. Я понял: нам нельзя больше ходить в красный уголок. Я начал вспоминать, с чего эти чтения начались? Я их уже раньше читал, вообще, про это можно и не знать. Надо будет впредь наметить круг интересов и заняться своим конкретным делом, не прислушиваться, кто там что говорит, да и с этим кружком! Если бы мне было интересно, я мог бы пойти в Публичку и читать, сколько мне хотелось, теперь завелись дела. С этим Краснопольским да и с Мариком может плохо кончиться. С чего это началось? Я силился вспомнить. Видимо, просто из-за того, что все говорили про Марика — он очень умный, он старше меня на два года. А в общем, из-за амбиции, все это суета, с этим надо бороться в себе. Началось это так: как-то зимой Марик спросил у Герки, нет ли у него в доме подшивок старых газет. Я встрял, хотелось похвастаться.