Год тому назад, когда мы после возвращения из эвакуации получили комнату и обнаружили нашу мебель в жактовском красном уголке, я с мамой отправился перевозить ее домой. Мама ушла за машиной, я ждал ее довольно долго, тогда я и открыл книжный шкаф, вытащил оттуда старые подшивки газет. Листая их, я наткнулся на материалы троцкистско-бухаринского процесса. Имена Троцкого и Бухарина я слышал, их всегда произносили шепотом, видимо, поэтому мне захотелось узнать, что же про них писали в газетах того времени. Я и после приходил читать эти газеты. Помню, я никогда не задумывался над тем, были ли они виновны, меня мучил вопрос: почему, если они сами признались в своей виновности, люди говорят о них шепотом? Правда, после чтения у меня остался какой-то неприятный осадок, не хотелось больше вспоминать об этом. Когда Марик при мне заговорил о старых газетах, я был уверен — его интересуют именно те материалы. Я привел его в наш красный уголок, открыл ему шкаф, он действительно сразу вытащил подшивку за 1938 год. Мы еще два раза приходили читать. После первого раза мы медленно шли по Бульвару Профсоюзов домой, я спросил у Марика:
— Интересно, существуют ли где-нибудь на свете троцкисты? Троцкий, кажется, бежал? Может быть, он организовал там свою партию?
Марик резко повернулся ко мне и заговорил очень быстро и уверенно:
— Троцкисты безусловно везде есть и будут всегда — Троцкий за революцию во всем мире, он настоящий интернационалист. У него просто не могло быть узконациональных интересов, он вместе с Лениным делал у нас революцию. Ты подумай сам, — сказал он мне, — если бы эти люди, о которых там написано, были предателями дела рабочего класса, они могли бы предать раньше или вообще могли не делать революцию, они прошли царские тюрьмы и каторги и вдруг — предатели! Я сказал ему: может они хотели заменить Сталина кем-нибудь другим. Он ответил: вполне возможно, но это никакое не предательство дела рабочего класса. Я хотел ещё что-то сказать, он поднял руку, чтобы я замолчал и продолжил:
— Знаешь, очень даже может быть, и я и мои родители, как и многие другие, тоже пытались бы этому найти более удобное объяснение, если бы не были уверены в моем отце, он был красным комиссаром, сражался на Гражданской, работал на первых стройках по восстановлению народного хозяйства, ездил по деревням с речами о преимуществах коллективного хозяйства и тоже вдруг — «враг народа».
Тут Мишка сказал: «Ты знаешь, только теперь, после крушения таких людей, каким был отец Марика, через четверть века, к ним можно отнестись несколько иначе. О них жестокая шуточка, которую нынче часто можно услышать в их адрес: за что боролись…».
***
Незаметно, мы оказались в другом конце Невского, у Александро-Невской Лавры. Мы уходили от толпы и очутились здесь. Вошли в ворота Лавры, здесь тихо, нет гуляющей публики, на песчаной дорожке оставались следы наших шагов. Отец Марика был из активно верующих. Такие часто становятся преступниками — продолжал Мишка. — Вообрази, если бы такой тип жил в нацистской Германий и верил бы в их идеи? Для нас было бы все ясно. Это какой-то биологический тип. Что они знали и видели в жизни, кроме погони за врагом? Кто враг?
Я предложила пойти на кладбище посмотреть на могилы знаменитых покойников. Мы деловым шагом направились вперед, вскоре заметили, — пришли куда-то не туда. Перед нами оказалось большое желтое здание. Я сказала: это, видимо, бывший архиерейский дом, Мишка предположил: здесь теперь должна быть психиатрическая лечебница. Подойдя ближе к подъезду, мы увидели голубую табличку, на которой было написало: «Родильный дом». Мишка покачал головой: