Эксперимент я провела не вовремя: помятый и не слишком здоровый вид, думается, произвёл дурное впечатление на жюри очередного непредвиденного прослушивания. И не просто прослушивания: в этот раз дядя и управляющая постарались, вклинив меня в репетицию «Сказок Гофмана» в роли Джульетты. Тем досаднее была неудача с вызовом кого-нибудь интересного. Снова будут говорить про пресность… Волевым усилием преодолев разбитое и растерянное состояние, я готовилась к окончательному постыдному провалу. Но вот при первых звуках моей «Barcarolle» я себе на погибель подняла глаза в зал. Там, в ложе, стоял прежде не замеченный слушатель, выглядящий так, будто он не на репетицию пришёл, а на йольский королевский концерт.
***
На этих словах я начала догадываться о продолжении сюжета.
— А дальше-то?
— He flashed into the crystal mirror, — отозвалась онейролог вместо рассказчицы.
— Тебе непременно надо издеваться даже сейчас?
— Самой приятно вспомнить! И это месть.
— Ладно, один-один.
***
Это был элегантный статный джентльмен, разве что чрезмерно бледный, в изысканной венецианской маске с длинным клювом; костюм по последней моде включал широкую палитру дорогих тканей и кружев из разных материалов, но исключительно чёрного цвета, и довершался роскошным плащом. Я сразу отметила, что с волосами у него творилось что-то не то, но точнее в полумраке ложи сложно было рассмотреть. И на этого франта никто не реагировал, никто более не смотрел, что было само по себе удивительно! Заметив мой взгляд — я уж не знаю как — он несколько лениво, я бы сказала, манерно, поднял руку, будто в приветствии — и, якобы приличия ради, поднял маску.
***
В отличие от приятелей, я уже знала, что это означает, но на всякий случай спросила:
— А потом, ну?
Серая, обиженно глянув на мадам, пожала плечами:
— Out flew the web and floated wide, the mirror crack'd from side to side.
— В смысле?
— В смысле, ей настал кирдык, — пояснила искушённая в поэзии Дайюй.
***
— Очень меткая формулировка. Наверное, я как-то допела свою партию. А может, нет. Меня это больше не волновало. Этого «зрителя» — зрителя, ха! Ежу, то есть даже мне, было понятно, что это не человек! — я нигде не встретила, он просто исчез. И вот это было просто, просто... извините, прилагательных нет. Многие последующие дни я провела где-то в комнате — вероятнее всего, где-то на полу, или, может, на кровати, тоже не помню. Если, как говорят, человек любит, думает и чувствует мозгом, почему так болит сердце? Помню только, что в зверином помутнении сознания пыталась выцарапать его, а параллельно побиться чем-нибудь обо что-нибудь. Вот как примерно мадам Эвелин иногда по ночам, ага, это заразно, и не смотри на меня так, это я тебя полторы сотни лет успокаиваю.
Раскаивалась ли я в роковом «эксперименте»? Нет. Нет, я просто хотела тихо умереть — ну или не тихо, как пойдёт. Но и такой исход виделся ужасным — больше не увидеть его, или хотя бы не иметь на это слабой надежды.
***
Представить бьющуюся в истерике Серую было сложно, но с учётом уже известного мне чуть более реально.
— Ты никому не говорила ?
— Сестре, приехавшей с нами просто за компанию, но та лишь посмеялась, решив, что я расстроилось из-за провала и сошла с ума. Впрочем, ходят слухи, что история пошла по ушам и некий детективщик веком позже написал роман «очень по мотивам».
***
В один из этих неисчислимых дней или ночей я наткнулась на письмо, невесть как очутившееся прямо перед злосчастным зеркалом. С трепетной надеждой, направленной, как легко догадаться, на один-единственный субъект, я противно дрожащими руками разорвала конверт и, перепрыгивая через строчки, уяснила, что меня ждут ночь в том же зале, где прошла репетиция. Отправитель — увы, не тот, кто нужен! — подписывался «сочувствующим». В письме он выражал сожаление о «постигшей меня чудовищной участи» и предлагал чем-то помочь. Разумеется, я, как миленькая, оправдавшись потерей какой-то безделицы, поскакала на встречу. Может, думала я остатками рассудка, это был друг увиденного в ложе или хотя бы кто-то, знающий, где его найти?
Визави меня ждал. Несомненно красивый, но как-то не так — пугающе. Если на, на… ясно кого при всём мрачном имидже хотелось смотреть, не моргая, то от переговорщика я всё время пыталась отвернуться. Меня не покидала чуднáя иллюзия, что если глядеть на него прямо и на мгновение потерять сосредоточенность, черты порядочного щеголеватого господина рассеются, уступая чему-то, что лучше бы не видеть. Даже его деловой костюм — «респектабельный», как любили тогда говорить — имел вид неестественный. Как ни нелепо звучит, он был ему слишком по размеру, словно… прирос? Являлся частью организма? Тем страшнее тот факт, что эта «ткань» иногда едва заметно шевелилась.