Метод односторонних диалогов преобразовался в ведение дневника в найденном тяжёлом блокноте, художественно, кружевом, подгрызенном местной мышью. Сперва управляться с пером и чернилами — иных писчих принадлежностей не обнаружилось — было довольно сложно, но человек привыкает ко всему. Да, ко всему, если только он не женщина и не страдает врождённым избытком любопытства. Очень, ну очень хотелось познакомиться с жильцами. С одним жильцом: имелись все основания полагать, что общение с его милой родственницей ничего хорошего не принесло бы.
«Может», — прибегла я к беспардонному самооправдыванию, — «у них тут залётные сновидцы — такое обычное дело, что меня вернут назад в мгновение ока, щелчком пальцев».
Тут же, чтоб его, представились эти самые очи и пальцы прятавшегося в соседней спальне.
«Перед этим, желательно, побеседовав и напоив чаем. Раз десять. По разу в сутки»
Режим дня образцово тощего и бледного аристократа диссонировал с обычным человеческим и совпадал с моим. Разумеется. Теперь оставалось найти оказию представиться, не напугав его до смерти.
Ничего умнее, кроме как, предварительно усиленно пошуршав книгами и демонстративно поскрипев окном, молча постучаться ровно в полночь, под стук огромных часов с маятником, я не придумала. Меня на удивление спокойно пригласили войти. Неизвестно, к какому эффекту привела бы моя классически фантомная механика самопрезентации, если бы она и правда застала хозяина врасплох. Но нет, он давно почувствовал моё присутствие — «аcuité morbide des sens», дурочка, конечно! — однако не хотел принуждать к знакомству.
«А зря!»
Я могла не бояться ненужных подозрений. Визитёры из других мест — ударение, с каким он произнёс это «мест», не оставляло сомнений в широкой трактовке понятия — поистине были не в новинку здесь, хотя по некоторым незначительным параметрам я выделялась из их числа. Как показывал опыт, все благополучно возвращались домой — или, по крайней мере, уходили по доброй воле. Пока же я могла рассчитывать на его гостеприимство.
— Насколько я в силах его предоставить, — извиняющимся тоном добавил юноша.
Я со всеми формальностями приняла приглашение, надеясь, что внутреннее неуместное ликование не очень заметно, и с немого согласия хозяина расспросила о деталях его своеобразного заточения. Нет, никто, кроме них с сестрой, в доме не жил. Нет, он не догадывался, что расположено вне его стен и откуда берётся скудное продовольствие — просто не мог выйти наружу. Тут прилично было бы поблагодарить и уйти восвояси («облизываясь!»), но меня занимало отсутствие в поле зрения ещё одного важного персонажа.
— А где же Ваш гость? Тот знакомый с детских лет, трус последний, простите за откровенность?
— Вы никого не найдёте здесь, mademoiselle. И не смогли бы найти, придя ранее.
— Не было никакого гостя?!
— Какого ИМЕННО?
«Гостей» было не два и не три. Являлись ли они автором и его советчиками, или всеми читателями, или кем-нибудь еще похуже — неизвестно; их присутствие ощущалось как постоянное незримое наблюдение. Герой этого постмодернизма уже давно понял, что не ведёт жизнь, приличную обычному человеку — и речь не о затворничестве и экзотичности интересов, ещё в детстве отпугивавших беззаботных ровесников. Если бы только в этом! Его жизнь нелинейна. В какой-то проклятый час она замкнулась в петлю, и теперь нескончаемо демонстрирует последние месяцы болезни его некогда цветущей сестры. Эта злая шутка — сохранение относительной свободы воли и молодости, столь желанной многими людьми, при выборе самого ужасного из возможных эпизода для нескончаемого повторения — не позволяла ему просто выработать привычку к такому ходу дел, привычку, значительно облегчающую, как известно, даже самые тяжёлые невзгоды.
Пока юный — обречённый всегда оставаться таковым — хозяин дома полушёпотом объяснял мне своё бедственное положение, я непрестанно ловила себя на предательской мысли об эстетизме его состояния. В силу национальности мадам Эвелин мы лучше знали перевод Бодлера, чем оригинал, и я одержимо повторяла про себя:
«Une indécision tremblante...»
« …un teint cadavéreux… »
« …des lèvres d’une courbe merveilleusement belle... »
« …une irradiation incessante de ténèbres ».
Со смесью тревоги и стыда мне пришлось признать, что я испытываю к протагонисту не только жалость и сочувствие.
— Думается, два человека на подводной лодке невольно станут товарищами; аналогично, два запертых в четырёх стенах книгомана с амбициями интеллектуалов — в одном случае обоснованными, а в моём не факт — неизбежно начнут как минимум время от времени общаться. Так что это просто вынужденная мера, вовсе ему не интересно тебя видеть, ещё чего, — вслух, для пущего эффекта, предпринимала я вялые попытки с самоуниманию. — Ты вообще кто? Девчонка рядовая среднего класса из пошлого, бескультурного века! А не помнишь примеров старших «по званию»? Одна высохла, другая окаменела! Вот что с людьми мать Энея-то делает!