…и всё равно я вприпрыжку неслась на каждую вечернюю встречу, а в голове совсем не к месту восторженно стучала Кристинина «Barcarolle».
Не подумайте лишнего, на данном этапе все занятия сводились к разговорам и совместному чтению вслух по очереди.
По счастию, прикосновение к томам огромной библиотеки поместья не представляло для меня опасности неожиданной транспортировки. Когда читал, назовём его так, протагонист — он решительно возражал против употребления титула в общении, прося звать его по имени: на это я так и не отважилась, о чём до сих пор нередко жалею — моя основная задача заключалась в том, чтобы не запищать и не задохнуться от восторга, какое уж там вникание в смысл. Вот он, вот обещанный отток мозгов от притока гормонов!..
В свой черёд я обычно располагалась в соседнем кресле, постепенно стратегически сползая на ковёр, потом якобы поближе к камину — и книгу заканчивала, прислонившись к подлокотнику кресла моего компаньона. Тот вроде бы не возражал, но продвинуться дальше мне до поры до времени не позволял последний оплот порядочности.
Неудачно выбранный роман, «Лотерея» — что он там делал-то грубым анахронизмом?! — чрезвычайно расстроил слушателя, напомнив ему собственную участь.
— Иногда кажется, что у меня чернила вместо крови, — поделился Эшер тем вечером, отсутсвующе глядя на свои вены, действительно казавшиеся чернильными под белоснежно-пергаментной кожей, — Это не так. Проверял. И это тоже не помогло.
— Пожалуйста, не надо больше.
Не подумав, я накрыла ладонью его запястье — и тут же отдёрнула руку, постеснявшись. Очень не типичный для меня жест — чрезмерно сентиментальный и порывистый. Но разве окружение и круг общения не определяют в значительной степени наши манеры? Разве, разве… Разве я, глупая, наивная девчонка, не ждала малейшего предлога дотронуться до него?! Конечно, он заметил. Как такое можно не заметить? Но он не прогонял меня.
Той ночью, слушая зазывания ветра в пустом камине, я записала недостойное признание: главным страхом моим стала не вечная разлука с университетом и друзьями, хотя он, безусловно, тоже никуда не делся — нет, всё затмевал ужас перед расставанием с хозяином дома.
А оно по смутной и очень, очень нежеланной интуиции представлялось скорым и неизбежным. «Все уходили по доброй воле»? По доброй ли? И когда именно уходили?
Некоторый оптимизм в этом вопросе внушали мои отличия от прочих «гостей» из-за четвёртой стены, подтверждение которым спустя примерно полтора месяца пребывания в поместье я услышала из уст самого его владельца.
Так, а теперь нужно забыть об этих устах и рассказывать дальше.
Как удалось установить, в рамках своего литературного мирка он оставался вполне живым, по крайней мере относительно — в смысле, биологически нормальным человеком. И с недавних пор что-либо есть соглашался только под угрозой лишения моей компании. Спать моего «друга» тоже приходилось отправлять насильно — к сожалению, не провожая! — тот же отпирался, как мог, оправдываясь постоянными кошмарами. После очередного такого «спора» я будто бы против воли согласилась ночевать в той самой примыкающей к его покоям библиотеке. Прежде чем я ретировалась, победно сверкая идеей фикс в глазах, виновник сего буйного помешательства поинтересовался:
— Не сочтите за бестактность, но я ещё не спрашивал и очень хотел быть знать: из какого вы года, mademoiselle?
Дата сильно взволновала его. Выбрал тему на ночь!..
— В таком случае мне должно быть… должно быть… лет две сотни? — сбивчиво пробормотал мой друг. — Нет, нет, всё же меньше.
А ведь и правда! Моей первой, вполне человеческой реакцией было:
«Какой кошмар! Ну и тюрьма у человека! Писатели — ироды!»
а потом:
«Бедная деканша! Она не две, три сотни маринуется!»
и наконец:
«И хорошо, что так: современные кавалеры — смех один!»
Тут же пришлось одёргивать себя: «Кавалеры? Ну-ну. Не обнаглела ли ты, подруга?»
— Тем не менее Ваше появление в этом доме даёт слабую надежду на перемены, — продолжал хозяин. — Вы разговариваете со мной вполне обычным образом, что я чрезвычайно ценю. И дотрагиваетесь… обычным… образом.