Разумным?! О, вот она человеческая самонадеянность: «я со всем справлюсь и ничего не испугаюсь!». Сразу видно, я слишком давно перечитывала про Кадат!..
Впечатление было заглушено смутностью и смазанностью окружающей реальности, но приятности ему это не прибавило. Это… это ЧТО-ТО — назвать её тварью кажется неуместным, кто знает, сколько ей лет и не является ли она primordiale, как вполголоса читала нам Эвелин — это что-то, естественно, действительно знало обо мне, но его или её это нисколько не волновало. Оно ощущалось скорее как женское существо, хотя биологические понятия едва ли были здесь применимы. С некоторой грани восприятия она была даже красивой — в том ключе, в каком красив череп хищника, взрыв сверхновой, ядерный гриб, замах ножа или радиационные переливы в небе.
Я почувствовала, как некая ассоциация — некогда полностью забытое, но побеспокоенная странным напитком античных товарищей воспоминание — снова просыпается, отзываясь на своё подобие. На секунду видимая хтонь затмилась мысленной.
Живой дым, как на уроках Бояна. Кружевные чёрные перчатки и второпях разбитый, а не открытый флакон.
До них — тёмный зал с высокими потолками, без окон, зато с зарешёченным эркером, в котором почти ничего невозможно было разглядеть. Но нет, что-то там всё-таки было — кто-то, тощий и высокий, с редкостно вытянутым лицом; он спокойно сидел на коленях, а голову запрокинул, обращаясь к собеседнику ещё выше, что находился в той дальней совсем уже чёрной области помещения. Они разговаривали не на языке, не та том, что обычно зовут языком — и оно понятно, потому что собеседник
Это нельзя вспоминать — ни в коем случае!!!
Выбежав из комнаты под то, что можно сравнить с хохотом затаившего там существа, я снова столкнулась с обожаемой мною «целевой аудиторией» кошмара. Пространство вокруг нас лишилось всяких деталей, изображая сплошное разрушение: сожжённые книги, сгнившая мебель, расколовшиеся стены — и те без чётких очертаний. Скорее образ конца, а не комната. Молодой человек, однако, не обращал внимания ни на плачевную обстановку, ни на меня. Он стоял у раскрытого окна — единственного невредимого предмета обстановки.
— Видите? — шептал он. — Вот оно снова здесь, и никакие книги, никакая музыка, никакая живопись — ничто не спасёт меня от него. На самом деле нет ничего, кроме страха, пустоты и одиночества, на самом деле меня никогда не существовало, на самом деле…
Обращался он тоже не ко мне, да и вряд ли к кому-нибудь ещё. Бессмысленный лепет звучал странно даже из уст моего galant, падкого на меланхолично-тонкие материи, поэтому я поспешила увидеть, что же там такое делалось за окном.
Что страшного может быть в грозе, если ты в доме и не обвешан электродами? Но эта абсолютно бесшумная штука испугала даже меня, всегда сдававшую экзамены у Бояна если не с первого, то со второго раза. Не просто буря, не просто мрак и ветер страшной силы, а вытягивающее силы зрелище, багрово-фиолетовая тьма, куда более тёмная, чем самая чёрная ночь, тёмная в другом смысле; сущностно злое нечто, означающее — во сне это чётко чувствовалось — абсолютную тщетность и безнадёжность существования — и моего, и Родерика Эшера, пленника своей цикличной истории.
— Это всё не на самом деле! — закричала я, пытаясь увести его от ужасающей панорамы и заодно убедить саму себя. — Знайте: это просто ерунда, бред, безумный кошмар, я с ним как-нибудь точно разберусь, клянусь Вам, и всё будет…
— Я знаю. Но и Вы хорошо знаете, что будет на самом деле. Вы покинете меня точно так же, как другие сотни наблюдателей, и всё повторится снова.
Можно было спорить сколько угодно; правдивость его слов не подлежала сомнению. Почему-то я было твёрдо убеждена и в этом, и в том, что плохо вообще ВСЁ, а будет ещё хуже, потому что иначе и не бывает, потому что всё будто бы хорошее и доброе, что есть в мире — ничтожная, глупая иллюзия.
— За «на самом деле» я бы подвешивала за уши к люстре!
Кошмар затрещал, заскрипел и расползся, залепив глаза типичной переходной темнотой.
Так мы проснулись около двух дня вместо обычных пяти-шести вечера, но лучше уж недосып, чем лишние часы подобного «кино». Сперва было не до разговоров и не до планов действий: в обеих (якобы) учёных головах остался лишь животный страх маленьких зверьков, что только цеплялись друг за друга, уткнувшись носом в мех соседа (а за неимением меха — в шею или волосы). Справедливости ради, эволюция у них произошла довольно быстро: спустя часа два или три часа мы уже могли обмениваться соображениями насчёт увиденного без нервной дрожи и заикания — по крайней мере, постоянных.