К тому же в памяти очень кстати зашевелились слова мадам онейролога о существах, одно из которых обманом заняло её тело.
«Отнюдь не нечеловеческий организм с лицом цветущей барышни из высшего света».
«Подселенец питается жизнью всей семьи, всего своего окружения».
— Мне очень неловко за подобные расспросы, но с каких пор всё это началось? — постаралась я ощупать одну версию. — Я имею в виду не данный цикл, а болезнь леди Маделин и начало этого дурного круговорота в принципе? Понятно, что вспомнить такие детали сейчас уже сложно, но, поймите, это очень важно.
— Нет-нет, я очень хорошо всё помню. Последний нормальный эпизод моей жизни пришёлся на нашу совместную поездку во Францию. Там, в Париже, Маделин увлеклась общением с кругом её ровесниц — приятных и образованных юных дам, сирот, как и мы, имевших странную привычку даже в будни носить закрытые, будто маскарадные, костюмы с масками или вуалями. Я не привык указывать ей, но тайно не одобрял подобную связь. Было в юных леди что-то… Темы их разговоров, и перешёптывания за моей спиной, и сборища по ночам… По возвращении Маделин было не узнать. А потом началось всё это.
— Вы сейчас навещаете её?
— Изредка. Она… она пугает меня.
— Вы уверены, что это всё ещё Ваша сестра?
— Нет. Уже нет.
Мы не успели ни что-либо предприять, ни даже поразмыслить о плане. Гроза пришла наяву этой же ночью. Распахнув бархатные шторы и приметив её, Эшер приготовился к скорой катастрофе с обречённым спокойствием. Только глаза и странно застывшее лицо выражало всё отчаяние и страх перед неизбежным концом бесконечно повторяющегося проклятия.
Он подозвал меня к окну, вручил злополучный фолиант, взял за свободную руку и предложил попрощаться.
— Поместье скоро обрушится, и моя сестра — занявшая место моей сестры — с минуты на минуту придёт за мной, чтобы забрать на новый круг. Вас же вернут домой.
Сдерживать панику я уже не старалась.
— Пойдёмте со мной, пожалуйста! Вы не должны бояться, всё можно как-нибудь решить. Между реальностями можно перетаскивать и людей тоже — нас этому ещё не учили, но наверняка как-нибудь получится. Пожалуйста, не надо прощаться, я попробую!
— Я не могу отсюда уйти. Как и предполагалось. Всё будет точно так же. Нет, ещё ужаснее — Вы больше не придёте, mademoiselle.
Я плакала и цеплялась за его руки, судорожно вспоминая все известные мне способы направления сновидений в надежде, что они сработают и здесь.
Но финальные слова повести остались неизменными, а грохот то ли обвалившегося поместья, то ли схлопнувшегося мира смешался с моим собственным отчаянным криком.
****
Я не помню, как пришла обратно в университет — может быть, сама, может, меня нашли где-нибудь неподалёку от площади, а может, Серой-Кристине снова пришлось добывать меня из тмутаракани, чью роль на этот раз играли руины словесных нагромождений не в меру одарённого декадента — по крайней мере первой внятной картинкой была именно её, Кристины, физиономия с поджатыми губами, да ещё старомодный вышитый платок, призванный спасти нас обеих от участи подруги оксфордского математика-сказочника.
Последняя мысль, высказанная перед погружением в эту тлетворную литературную петлю, отозвалась горькой иронией. И хотя с момента выхода из неё утекло немало времени, которого точно больше, чем слёз даже в сновидческом теле, теперь я понимаю, очень хорошо понимаю и Эвелин, и Кристину.
— Исполнив задуманное, ты будешь вправе просить о милости, — уговаривала меня последняя, качая на коленях, словно испугавшегося ребёнка. — Правда, сама бы я спросила, откуда у него такое стремление к драматическим постановкам — «поохранял» так, молодец какой — но это уже моё дело.
— Милости? Какой же? Образумить бостонского графомана, чтобы переписал финал? Скорее Уроборос хвостом спину почешет, чем он вымучит счастливую концовку! Это же он, все врановые мира его побери, создатель злосчастного рассказа и мира. В который ещё и попала какая-то хтонь.
— Ты помнишь наш разговор во время пребывания здесь его частичного последователя, по-видимому, уважаемого тобою не в пример сильнее? Он не создатель.
— Compilateur plutôt, — сквозь позорные слёзы выдохнула. — Помню. Нда, зато я теперь дважды мотивирована: сочувствием и, если тебе верить, личным интересом… Подожди, то есть предписанный сюжет не обязательно неотвратимо связывает руки?
Горе моему былому высокомерному сарказму: даже эта обыкновенная фраза, вызвав воспоминания о прикосновениях бледных тонких рук моего amant, спровоцировала новый приступ рыданий. Стыд да и только — и никакой издёвки в запасе.