— Согласно теории мадам онейролога, поистине талантливые произведения не продуцируют, их как бы улавливают. Именно такое искусство резонирует в бессознательном, становясь классикой. Возможно, наши истории тоже отражаются эхом в иных местах и влияют не бесконечные отражения.
Давай, студент, бери себя в руки, лапы, крылья, щупальца — во всё что можно: страдать будем потом, если хочешь, даже трио, а сейчас надо нести это древнейшее нечто, доставшееся тебе такой ценой, на анализ специалистам.
***
Специалисты в лице Бояна и Мумут, не размениваясь на лишние вопросы к моей героической потерпевшей особе, в четыре руки, задержав дыхание, поместили драгоценную добычу на широкую кафедру аудитории онейрологии.
— Протограф протографов, я бы сказал. А вот автограф ли, вопрос, — чесал бороду преподаватель, кончиками пальцев листая книжищу.
— А можно по-человечески?
— А можно перестать манкировать текстологией? Поясняю: источник неисчислимых источников. Но был ли он написан вручную… Может ли нечто, не имеющее чёткого содержания, но имеющее автором бесформенную непостижимую сущность, быть написанным?
— Минуту, а никого не смущает, что там страницы пустые? Оно, что, тоже по запросу работает? Какой-то бестселлер в одиннадцати томах напоминает, знаете ли!
— Меня скорее смущает, что у тебя глаза красные и опухшие, но у дам об этом не спрашивают, — буркнул суровый физионюкторог. — А книги подобного действия ты встретишь не только в детском фэнтези, простите все за неологизм поганый, но и в сотне других писаний. Моя уважаемая коллега…
— Знаю я про «compilateurs»!
— Тогда не смей святотатствовать своими сравнениями. Aut disce, aut discede.
«Что-то латынь в моду вошла» — чисто для поднятия собственного духа пробормотала я, послушно кивнув и нарочито вперившись в страницы находки.
Единственным, что напоминало слова на этом подозрительном объекте, было огромное множество экслибрисов и суперэкслибрисов, а также просто торопливых нацарапок, подписей и маргиналий, заполнивших и форзац, и шмуцтитул, и титульный лист, и обе стороны обложки. Не без радости наш разноопытный коллектив опознал там пару отметок на чём-то вроде архаического валлийского, и ещё, кажется, дремучего доклассического арабского, но утвержать наверняка никто не взялся. Прочие, с позволения сказать, каракули не имели ничего общего не только с известными мне алфавитами, но и с алфавитами вообще: какие-то расплывались чрезмерно симметричными для загрязнения кляксами, другие состояли из сотен и тысяч мельчайших чёрточек, как если бы их наносили смоченным чернилами управляемым песком, третьи, совершенно неописуемые, вообще существовали будто отдельно от бумаги. Как? Да зуг его знает, говорю, неописуемые!..
Забыв о иерархии и протоколе обращения с оккультно-библиотечными ценностями, мы столпились вокруг кафедры с книгой, пялась на знаки до боли в глазах и судорожно перебирая заваленные сведениями мозговые полки на предмет слабой тени узнавания. Тщетно. Спустя минут десять молчаливого созерцания загогулины, в силу неизвестного оптического эффекта, начали шевелиться, а моя несчастная башка — кружиться и болезненно пульсировать.
— Предлагаю сохранить остатки душевного спокойствия, — провозгласила Серая, очень кстати отрывая меня от мыслеизвращений. Судя по растерянно-хмурым физиономиям окружающих, для них это было не менее актуально. — Как она действует?
— A peu près ainsi, paraît-il.
Осторожно, но уверенно положив пальцы на произвольную страницу и как-то даже набожно подняв голову, первая заинтересованная на одном дыхании, почти нараспев — чтобы не сбиться ненароком — произнесла:
— Мы обладаем ножом, укрепляющим связь, и окуляром, открывающим скрытое. Что ещё требуется для расторжения обеих наших сделок с Ловцом среди Звёзд?
Эвелин так и замерла, разве что лицо обратила к страницам, а мы с товарищами в очередной раз затаили дыхание. Так и до подводников недалеко. Закончу первый курс — попрошусь на каникулы в Й’ха-нтлеи.
Зря боялись, ничего не взорвалось и не зашипело: на раскрытом листе вполне себе мирно появились строки на чуднóй смеси полуунициала и текстуры. Обрадовавшись было, что таким макаром мы сможем датировать его обожаемый «протограф», Боян вынужден был констатировать, что непосредственно на бумаге ничего не проявлялось: если поднести руку к странице, слова высвечивались — нет, напротив: падали тенями — и на кожу. К тому же, будто в издёвку, через несколько минут буквы сменились на фрактуру, а потом и на современнейший American Typewriter.