— Не суть. Сработает и хорошо. Не сработает — ещё лучше.
— Ну ты и…
«Трус, да ещё и притворный» — хотела возмутиться я, но не успела.
— Господи, что это?!
— Я не он, уверяю. Что где?.. Жуть, мама!
Наиболее благородной реакцией отличилась Хлоя — та просто лишилась сознания, свалившись на мокрый песок. Ибо на пляже мы были не одни. И нет, мне не казалось, как сперва хотелось верить: это не игры водорослей и не блики тёмной воды — под кипящими волнами мельтешили с трудом различимые формы и лица, напоминавшие людские лишь отдалённо. Дежа-вю известного текста делало ситуацию ещё более тревожной. И ОНИ, едва появившись, уже подплывали к берегу. Гребни, жабры, иссиня-зелёные — почему-то с фиолетовым — переливы мокрой кожи, перепонки вместо нормальных пальцев, атрофированная мимика — вернее, исчезнувшая мимика человека, заменённая совсем другой… Забыв обо всех благородных целях, дружеской взаимопомощи и простой логике, я собралась было рвануть куда подальше. Но тут мой панически бегающий взгляд наткнулся на глаза одного их НИХ.
Согласно позднейшему описанию Михаила, я застыла как вкопанная перед одной из тварей, успевшей полностью выползти из воды. Мы просто молча и почти не двигаясь смотрели друг другу в глаза — в случае другой стороны, в то рыбье-амфибное, что исполняло их обязанности — в то время как родичи «парламентёра» окружали помирающего со страха друга и теребили его даму. В конце концов я оторвалась от этих жутковатых «гляделок» и объявила (что помню уже сама, но смутно) следующее:
— Без паники, товарищи. Ещё живём. Их предупредили.
— Ты о чём?!
— Они ждали нас и отвезут, куда следует.
— Кто? Куда?!
— Кто и куда надо, — зашипела я. — Не съедят, и радуйся! Я сама их боюсь!
Если первое я узнала из постороннего и не самого надёжного источника, а на второе скорее надеялась, чем рассчитывала, то третье утверждение было кристальной истиной. Но из-за роли невольного — первого попавшегося — переводчика мне приходилось держать марку. Хлою откачали методом почти буквального холодного душа, успокоили, потом повторили процесс ещё пару раз — до тех пор, пока она не перестала истошно визжать, изредка приходя в сознание, и просто вцепилась в меня, вытаращив глаза. Стратегию бедняга поменяла не вовремя: один из… этих всеми доступными ему жестами и выражениями — морды? — велел не смотреть на ожидаемое повернувшимися к родной пучине собратьями.
Уверена: бы наши спутники могли умереть, они непременно сделали бы это прямо на месте, со смеху. Памятуя о прецедентах увиденного не чего надо, мы надёжности ради не только отвернулись и что было силы зажмурились, но и накрепко закрыли глаза руками, дополнительной мерой ткнувшись носом в песок.
Эх, мы!.. Следовало не забывать и о другом органе восприятия. В ушах у меня до сих пор стоит шипение, не принадлежащее земному животному, и клёкот трансформирующейся материи, источник которого лучше не представлять. Спустя несколько минут нетихого ужаса тот самый «переговорщик» уже без всякого зрительного контакта дёргнул меня за нервы, приказав заканчивать посмешище и отправляться в дорогу.
При всей любви к чуднóму и непредсказуемому, естественным образом свойственной подопечным университета, не могу сказать, что представший взору результат хтонического шума мне понравился. Зато вертевшийся на уме вопрос о планируемом способе передвижения отпал сам собой: на внезапно унявшемся море качалось новоявленное плавсредство. Это была не лодка, с скорее идея лодки — что-то чёрное, маслянистое на вид и гладко-ледяное, абсолютно безрельефное, на ощупь. Когда я, преодолев тревожное предчувствие, неуклюже опустила ногу на дно, его поверхность подёрнулась волнами.
«Вот тебе и "к зайцам"».
— Нормальная штука, садимся, — объявила я вслух. Пусть уж лучше боится кто-нибудь один. — Это из особого растения такого.
«Открытая» Эвелин земля очень быстро исчезла из виду, и по причине отсутсвия других движущихся фигур — чёрная лодка, ведомая ими, несомненно, являла ещё менее подходящий объект созерцания — нам волей-неволей приходилось смотреть на провожатых. Были ли они уродливыми, противными, как можно рассудить по нашей первой реакции или книгам Мастера? Отнюдь. Не более, чем рыбы, змеи или птицы. Просто люди сторонятся чуждых форм — точнее, чуждых, но вместе с тем знакомых. На ум пришли размышления о перспективах будущих «жителей», попавшихся в щупальца Хранительнице покинутого прибрежного города. Мы тоже станем такими? Или «гражданство» не обязательно подразумевает изменение формы? А может, к тому времени эта, морская, будет казаться нам удобной и прекрасной, в то время как человеческая — ничтожной и жалкой? Мысли бегали, сталкивались и путались, пугаясь самих себя.