Метафора с убитым мечом прочитывалась довольно легко, а потому, переодевшись и отдохнув пару часов, я с видом и настроем приговорённого к дополнительным урокам школьника поплелась в сторону библиотеки.
— Ты куда?! — окликнула Дайюй, составлявшая мне компанию в вегетативном перелистывании книг, заменившем невозможный спокойный сон.
— Искать список музеев, где у нас хранятся викингские и древнерусские мечи.
— Долго же тебе по ним ходить…
— Эй, девчонки, стойте.
Мы растерянно обернулись. Звал нас обыкновенно суровый Боян, возвращавшийся, по-видимому, после совещания с коллегами (там все слаженно врали о нахождении исключительно яблок).
— Не надо в музеи, в них чужие лежат — не дело. Знаю я, где такой имеется, и грабить никого не придётся. Пойдёмте-пойдёмте, объясню. Другим из вашей шайки горемычной потом перескажете, ежели захотите.
Любая мера упрощения «квеста» однозначно приветствовалось, а потому мы не задумываясь последовали за физионюктологом.
Если кабинет Мумут напоминал жилище безумного астролога, а спальня Серой — приют музыканта в депрессии, то служебная квартира Бояна вызывала ассоциации с исторической реконструкцией, не удержавшейся от срывания некоторых плодов прогресса. Стены были бревенчатыми, а пол выстлан аж соломой. Редкая мебель — узкая кровать-скамья, стол со стулом, сундук человека на четыре — казалась выточенной вручную, грубовато, зато надёжно. А вот свет, помимо ожидаемых свечей (к счастью, на кованом подносе), обеспечивали вполне современные, разве что приглушённые, лампы — в форме разного зверья. Две из них, вороны с лампочками в клювах, как раз освещали стол, за который, придвинув кроватескамью, нас усадил хозяин. Да уж, находиться в гостях у профессора-одиночки, соединившего в себе все штампы о каком-нибудь волхве из модного славянского фэнтези, было страшновато, но очень любопытно. Да и строгость свою он отчего-то значительно умерил.
— Так вот, — словно прервал какой-то прежде начатый рассказ, заговорил Боян. —
Там и тогда, где я вырос и состарился, придавали большое значение именам, поэтому я не хотел бы называть их. Только роли людей в этой истории, ладно?
Мы с подругой молча кивнули, опасаясь сбить профессора с лирического настроя.
— В нашем селении уважали прежде всего воинов и купцов, и вот с этим у меня не задалось с рождения. То ли от роду, то ли из-за болезни какой я рос хромым и хилым, ходил еле-еле, даже инструментами владел плохо — ни по дому не помочь, ни в торговлю не удариться. И при этом я уродился единственным ребёнком в семье — беда. Чудо, что отец не задушил и не закопал меня такого где-нибудь или в лес не отнёс с глаз долой. Разве что один раз побил для профилактики, но сломал последнюю рабочую кисть, стало только хуже. Поломав голову и порядком поругавшись по мать, живую ещё бабку, судьбу, бестолковую молодёжь и заодно сырую погоду, отец отправился на совет к старостам. Не зря: те, разбираясь в склонностях каждого жителя, подали толковую идею — сделать меня кем-то вроде сказителя. «Парень, — говорили, — смышлёный, и голос приятный. Пусть хоть народ веселит». Папаша ещё поворчал для порядку, но спорить не стал и принялся учить меня всем знакомым ему легендам, житейским историям, песням, басням и шуткам. Женщины дома обрадовались, что в доме наконец-то прекратились скандалы, а я занялся делом и перестал бродить за ними по пятам. Я, к всеобщей радости, правда схватывал налету, и вскоре обрёл репутацию живого хранилища знаний.
«Куда лучше, чем эти ваши буквы», — уже не брюзжал, а хвастался неграмотный отец.
Люди приходили поведать важные и просто забавные вещи, некоторые доверяли давно мучившие секреты, заранее стребовав клятву рассказывать их так, чтобы никому не было ясно, о какой семье речь. Приглашали на общие и домашние праздники, неплохо платили, да и как будто забыли о моей «бесполезности». А стал я постарше — один из старост, вопреки протестам отца, взялся учить меня грамоте. Даже частично преуспел. Замуж за меня, конечно, никто не пошёл — а я и не ждал: говорун хорош досужим вечером и на пиру, а не в хозяйстве. Как родители померли, лет тридцать мне было, взяли меня в дом тётки — и там хорошо относились, и вообще все селяне уважали.