Кроме меня самого. Про себя всегда знаешь, что другим не скажешь. Я хоть и вещал про героев до подвиги, но знал, что сам я трус, последний подлец. Дай мне вдесятеро лучшее здоровье и родни человек двадцать — ни за что не пожелал бы никого, никогда не поступился бы своей выгодой, и уж ни в коем случае не положил бы жизнь за другого. Не мужчина, а тряпка, осиновый лист. Конечно, в таком позорном характере никому признаваться нельзя было. Я и не признавался. Так и жил потихоньку до старости.
А потом пришёл мор. Я не особо разбирался — такое не вспоминают — но судя по всему, нас посетила Чёрная смерть, что тремя веками позже прошла по Европе. Наверно, её принёс кто-нибудь из северных торговцев, они же грабители, что часто останавливались у нас на пути в легендарные богатством и комфортом южные земли. Симптомы вам наверняка хоть смутно, да известны; такую пакость расписывать охоты нет. Злая шутка — первыми умерли целители, да оно и понятно. Когда кто заболевал, сгорал за неделю, а потом — вся родня, все, кто были на похоронах, даже ближайшие соседи. Сначала-то никто ничего не понял — ну мало ли болезней, редки ли смерти? Я имею в виду, там и тогда. Вот и обряд устраивали по обычаю, не сразу сжигали. Как одумались и принялись жечь сразу, было поздно. А потом-то чего только не стали выдумывать… Заприметили, что началось поветрие с тех, кто за пушниной ходил, ею торговал да потом с мехом работал. Придумали лисьего бога — он, дескать, рассердился за перепромысел. Вот согнали всех пойманных лис, белок, даже крыс ловили, кормили чем получше, нацепляли им украшения, имеющиеся меха выкидывали в лес — это поздней-то осенью. Единственного ещё выжившего старосту заставили этого лисьего бога призывать — самое смешное, что кто-то да призвался, но вот кто — задача: не мужик, не баба, с девятью хвостами, наругался страшно не по-русски и был таков.
Ворота, конечно, закрыли: никого не впускали, никого не выпускали — и чтобы чужих не погубить, и своим ещё чего-нибудь не добавить. Работников становилось всё меньше, так что запасы истощались изо дня в день; скот тоже быстро кончился. Потом лошади и собаки на еду пошли, а потом и крысы с кошками. А где зверь с мехом — там больше заразы… До нашего дома хворь добралась через месяц. Умерли все, один за одним, и дети тоже. И я мысленно уже готовился за ними — мне ведь самому их волочь и в общей куче жечь пришлось! — но нет. Сейчас бы это назвали природным иммунитетом, но что я тогда знал про иммунитет? Я единственный из селения, как выяснилось, болезни был не подвластен. Почти единственный. Как-то ночью ко мне пробрался малец лет десяти. Попросился вместе жить, страшно ему было. Сказал, никого больше в округе не осталось. Я его не видел раньше —наверно, на другом конце города жил. Тогда как раз у меня и сны стали чудными, каких прежде не было — в них, в общем-то, и жил, что мне было наяву-то делать, на печи сидеть и запасы проедать? Вот и подумал, мальчишка тоже привиделся. А нет, настоящий, только тощий жуть, тощий и запуганный. У меня какая-то еда ещё оставалась. Разграбили бы, но я спрятал хорошо, а как заходили, сам прятался на всякий случай. А вот теперь и прятаться стало не от кого. Жили с мальчишкой рядом, зачем его гнать — самому веселее. Он немного оклемался, и стало ясно, что надо его к людям спроваживать. На прощание подарил он мне вот такого зверя невиданного, видите, на шнурке висит? Из кости вырезал, что ли. «Ты, дядя, — говорит, — добрый». «Я не добрый, я трус», — отвечаю. — «Не будь таким, иди».
Ну я и отдал мальчишке все свои запасы, чтобы добрался до большого города — дня четыре пути туда было, а до того надо было затаиться где-нибудь подальше от людей дней на десять: убедиться, что не потащит болезнь за собой. Вспомнил я одну из легенд, про мор давний, и всю одежду, что он в дорогу хотел взять, в котелке проварил — сказка сказкой, думаю, а вдруг поможет. Сам его уже не ждал. Всё равно стал и старый, и слабый от голода, жил уже в полусне. И смысл во мне таком, болтуне слабовольном. Как парень ушёл, я и поджёг дом. Огонь раскинулся быстро. От города ничего не осталось. Задохнулся я ещё быстрее. Такая вот недостойная смерть, а меня потом, как юнец на место прибыл и обо всём доложил, по какой-то глупости похоронили с почестями, как собственного деда, и одёжи богатой положили, и посуды, и меч вот согнули, хотя он только лучшим полагался. Наврал парень что-то, наверное. Ну а больше всего мне перед этим погореньем жаль было, что за всю жизнь особой пользы-то и не принёс. Поэтому, видно, пожалел меня кто-то — кто бы за это ни отвечал — и сюда определил. Через много веков, но пользу приношу.