— Если университета не станет.
— Oui. Je ne… я ведь тогда ничего не знала — про возможность обхода договора, про талант Адриана. И про случившееся в Дальних Пределах.
Вот тут голос её всё-таки подвёл, но у компании, к счастью, хватило такта проявить резкий приступ кашля и увлечения интерьером.
— Да садитесь вы уже. Сегодня никого не казним, — попыталась пошутить проводница.
Обстановка межличностная сразу стала расслабленнее.
Но вот атмосфера перегретых тропиков никуда не делась.
— Мне кажется, или очень жарко? — пожаловалась я. — А можно, пожалуйста, окно открыть, а? Они вообще, надеюсь, открываются?
— Да что такое. И вы тоже? Может, на прогулку чаще выходить стоит, хотя бы во внутренний двор?
Ворчание проводницы оборвалось, стоило ей распахнуть высокие ставни. Нам в глаза ударил резкий свет — странного, неправильного оттенка, словно выкрученный на максимальную теплоту одержимым фотографом. Неприятное с непривычки ощущение было тем сложнее преодолеть, что в дверь опять принялись судорожно стучать.
— Ты привёл его сюда.
Догадка мадам онейролога потерялась в хаосе криков.
— Что это, солнце?!
— Солнце в полночь?
— А мы тут совсем сгорим или можно что-то сделать?
— Скорее уж метеорит!
— Пока на голову не свалится, это называется метеороид.
— Да отстань со своими придирками: когда свалится, это называется кирдык. Всем молчать! — прикрикнула Серая. — А вам что надо, чего долбите, tontos?
— Простите, при всём уважении, это уже точно не ерунда! — отозвались из-за двери.
— Кто-то погорел?
— Практически. Ей плохо стало на лекции, — виновато объяснили товарищи по университету, когда им позволили внести в аудиторию и расместить на скамье потерявшую сознание девушку. — До этого тряслась со страху все два часа — и не только она, на самом деле, поэтому никто даже внимания не обратил: только бы лицо не потерять перед преподавателем. А потом вот…
Отрывочная шипяще-шепчущая фраза и элегантный взмах руки Эвелин, посчитавшей, вероятно, ситуацию критической, сделали лицо пострадавшей гораздо менее бледным, а дыхание — более глубоким. Студенты испуганно поглазели на эффект то ли заклинания, то ли гипноза, но благоразумно решили отложить сцену удивления.
— Ne vous en faites pas, выживет. Докладывайте, godiches, что за лекция, которой не предполагалось?
— Как же, а приглашённый профессор… Вы же вот сами нам про него говорили на неделе, — повернулись бедолаги к Мигелю. — Ваш, говорите, коллега, видный специалист в области эсхатологической мифологии, метафизического солипсизма, социосемиотики и чего там ещё… Займётся, говорите, вами пока с удовольствием. Вот, занялся…
— Клевета, не водился бы я с такими «специалистами»! А ну покажите этого наглеца!
***
По дороге в злосчастный зал, в который нам хорошо бы никогда не заходить, мы видели, что все окна и двери университета открылись — не представляю, каким образом; да это и не помогло. Удивительно всё-таки, как влияет на состояние человека климат — если дело, конечно, было только в нём. Глаза слезились, тело ныло, казалось, целиком и полностью, а в голове гудело и стучало. Краем уха я всё же уловила недовольное бормотание Бояна, принявшего обман за личное оскорбление:
— О чём этот тип таком вещает, что студентки штабелями валятся?
— Если вкратце, о том, что всех нас нет, этого всего вокруг тоже, а если что-то и было, то ему конец.
— И каким дурнем надо быть, чтобы прислушаться к такой околёсице?
— Это Вы его не слушали!
Возможность представилась буквально через пять минут — мы наконец достигли нужной аудитории. Узнать в лениво фланирующем мимо кафедры — скажем так, человеке — страшного антигероя адрианиного рассказа не мог только совсем уж тугой на голову, коих в нашем стане не имелось. С первого взгляда он предстал именно таким, как описывал однокашник: слегка смуглым, с величественными чертами и осанкой правителя, за спиной которого века цивилизаций, а под ногами — тысячи народов — точно тёмный фараон, но отнюдь не нубийской двадцать пятой династии с их коренастым складом и широкими лицами. Почему «с первого взгляда»? Потому что мгновение спустя он показался, напротив, белокожим и напоминающим шаблонного английского аристократа. Попытки разглядеть его чётче, потерев и сощурив глаза или посмотрев боком, на худой конец, полезного действия не возымели. А сомнения из-за такой путаницы почему-то возникали не в нём, а в себе. На удачу, в не самом лёгком подростковом возрасте мне удалось избежать дурных компаний, но в те секунды, созерцая псевдолектора, я чувствовала себя наркоманом из глупых анекдотов или, хуже, из книги Берроуза, перед чьим обколотым взором реальность двоится, колеблется и вообще вертит хвостом, как захочет.